Рассказ №2349 (страница 4)

     -- Да нет -- переглянувшись сказали ребята.
     -- К тому же у меня есть еще одно заинтересованное лицо, которое платило бы вам в пять раз больше. Как вы на это смотрите?
     -- Думаю, что это приемлемо, -- мужественно сказал Петя и тесней прижался к товарищескому плечу Сашеньки.
     -- Но это лицо -- мужчина, -- как бы между прочим сказала Эльвира.
     -- Нет, не согласны, -- тут же вскрикнул Петя.
     -- А какая разница, Петенька? Он же импотент. И ему тоже дороги воспоминания о своей далекой молодости, когда у него было много спермы, много женщин. Теперь у него ничего не осталось. Неужели вас не раздирает на части сочувствие к этому богатому джентльмену? Он ничего не просит. Только посмотреть. Да и то в щелочку, в приоткрытую дверь. Представьте себе, сколь он жалок. Будьте милосердны.
     -- Может быть, и вас, Петенька, ожидает такая же судьба, -- сказала она принимая шубу из Петенькиных рук. -- Не будьте так строги.
     -- Мы подумаем, Эльвира, спасибо вам большое -- сказала Сашенька и проводила Эльвиру до лифта. На прощанье Эльвира поцеловала Сашеньку и исчезла в лифте.
     -- Я не пойду на это -- кричал Петя. -- Я не хочу.
     -- Петя -- Саша говорила смиренно -- он заплатит в пять раз больше, к тому же в щелочку... ты его даже не увидишь.
     -- Я устроюсь на работу. Ты что, мне не веришь?
     -- Верю, Петенька, верю. Но пока ты не устроился, давай попробуем?


5 серия

     Голый Александр Ингольдович развалясь сидел на мягком пурпурном стуле и, откинув голову назад, смотрел свысока то на пальцы, то на губы, то на член юного смуглого мальчика, которого звали Виталик и который массировал сейчас Александра Ингольдовича с видом старого бывалого волка тибетской медицины. Александр Ингольдович, глядя на эту греческую статую, то всхлипывал горестно и безысходно, то умилялся и вдруг порывался схватить Виталика за привставший член. Когда Виталик уварачивался, он хлопал его по твердой гладкой заднице и, вздыхая, причитал как старая бабушка.
     -- О, моя эрекция! О мой пламень! О мое хищное мужское начало! Где вы? Где вы? Ау! Ну почему этот шарлатан, алчный юноша не может меня возбудить. Виталик, родной, ты обленился, ты стал думать о выгоде, а не о моем бедном члене. О как я унижен, как я унижен.
     -- Александр Ингольдович -- обстоятельно объяснял Виталик, массируя его мошонку -- я делаю все что можно. Поверьте мне. Я даже у мертвого поднять могу.
     -- О низость! О, не знающая жалости молодежь! За мои же деньги он называет меня мертвецом. Мальчишка, -- Александр Ингольдович потрепал Виталика за его светлые шелковые кудри. -- Ну сделай что-нибудь, ты, уродец. Почему ты решил, что вечно будешь трахать меня в задницу? Я вот возьму и трахну тебя сам. Почему ты не боишься и не убегаешь?
     -- Александр Ингольдович, я как врач, дававший клятву Гиппократа, должен вам сказать, вы никогда никого не будете трахать в задницу.
     -- О, сердце. Я ведь трахнул тебя пару раз. Разве ты забыл? Разве ты не помнишь этих минут?..
     -- Этих секунд, Александр Ингольдович. Это было так быстро и незначительно. Но не бойтесь, -- сказал Виталик, увидев что клиент собирается заплакать и не дать ему денег. -- У меня остался еще один секрет...
     -- Животное -- взвыл Александр Ингольдович. -- Какой еще секрет, если вчера у меня встал, по-настоящему, как в кино, понимаешь? Встал. О, Тарас! О божество с огромным фаллосом! Каких жертв ты хочешь от меня?
     -- Что вы там говорите? -- заволновался Виталик.
     -- А-а-а! Животное. -- Александр Ингольдович возликовал. -- Тарас, мальчик с божественным пенисом был у меня вчера, и я чуть не кончил на экран, чуть не разбил своим членом этот вонючий монитор.
     -- Вы опять подглядывали? Ах вы разнузданный старец! -- шутливо сказал Виталик и тут же получил по морде. Большая лапа Александра Ингольдовича так впечаталась в его правую щеку, как будто это был КАМАЗ, не успевший затормозить. Упав на пол и сразу вскочив, он даже не решился посмотреть в глаза Александра Ингольдовича, потому что один раз он уже пожалел, что посмотрел ему в глаза, когда тот был в ярости. Это было когда Александр Ингольдович пытался трахнуть Виталика в первый раз, и у него ничего не получилось. Виталик стоял теперь, виновато опустив голову и немного прикрывая член.
     -- Плохо пошутил? -- сказал тихо Александр Ингольдович.
     -- Плохо, -- сказал Виталик. -- Больше так не буду.
     -- Иди сюда -- Александр Ингольдович улыбнулся и ласково обнял Виталика за талию. -- Люблю я вас, тварей неблагодарных, люблю -- он потрепал Виталика за член, и когда тот засиял от счастья, отправил его домой.
     -- Эльвира -- спел Александр Ингольдович в трубку телефона. -- Это я. Я хочу с тобой поговорить, хочу воззвать к твоей совести. Где ты там, старая лесбиянка?
     Эльвира взяла трубку двумя пальчиками и поднесла ее к своим надменно отрешенным губам. Дело в том, что в данный момент она заполняла собой джакузи, и прозрачно-перламутровая пена омывала ее со всех сторон, то есть настроение у нее было мечтательное, и разговаривать с кем-либо ей было за падло.
     -- Александр, эти ваши солдатские шуточки... Именно из-за них я не давала вам так долго в студенческие годы. Впрочем вы тогда уже состояли в связи со студентом Голубушкиным. Что вам надо от меня сейчас?
     -- Эльвира...
     -- Я все нашла. Как раз то, что нужно, трепетные, верные, член у него сантиметров девятнадцать. Когда прислать?
     -- Завтра, ангел мой, завтра в двадцать три ноль-ноль. Будь так добра.
     -- Прощайте, Александр. Я моюсь. -- и Эльвира бросила трубку на толстый кожаный пуфик, стоящий рядом с ванной.
     Эльвира влюбилась. Она уже два часа представляла перед собой голую Сашеньку, и ее било электротоком. Она содрогалась как электростанция. Сашенькины бедра, такие узкие, с таким красивым лобком. А ее попка! Это криминал какой-то, это фашизм! Разве можно так истязать пожилую страстную леди? Эльвира томно массировала свою грудь, и слезы любви катились по ее щекам. Вернее это была вода, но Эльвира представляла, что это слезы, и мысленно посылала Сашеньке разного рода откровенные признания. Но Сашенька, как казалось Эльвире, не реагировала на это. И тогда она, мысленно выкручивала ей руки, снимала с нее трусики и начинала лизать ей между ног. Саша, конечно, тут же терялась, покрывалась волнительно-вкусным потом, и руки ее смягчались, становились нежными, горячими. О гидростанция Днепрогэс, можешь ли ты тягаться с этим воинствующим божеством лесбийской любви? Эльвира вскочила вдруг и, не вытираясь, бросилась в комнату, где лежала прикованная цепью Настя. Настя, увидев возбужденную агрессивную Эльвиру, сначала вздрогнула и как-то осунулась, предчувствуя расправу. Потом же, когда Эльвира раздвинула ей ноги и исступленно как рыкающий лев, набросилась на ее влагалище, Настя развеялась, потому что это возбуждало поневоле, это пленило бы воображение самой искушенной шлюхи. Эльвира была в ударе. Если учесть, что она всегда была в ударе, и всегда это кончалось для Насти плохо, то есть ее либо лупили в конце, либо душили железным ошейником, то теперь, когда Эльвира забылась экстазом так глубоко, можно было предполагать самые циничные, самые душераздирающие последствия. Но вдруг Эльвира остановилась. Отдышавшись, она легла на подушку около Насти и уставилась в потолок.
     -- С любовью нельзя шутить. Она кусается. Правда, Настенька?
     -- Еще она дерется.
     -- Перестань юродствовать, золотце. Я плачу душой.
     -- Как это? -- Настя засмеялась. Она в первый раз видела Эльвиру в таком призрачном состоянии духа.
     -- Боль и отчаянье теперь мои подруги. О, нимфы любви, жестокие насмешницы. А что, золотце, если я сочиню греческую трагедию. и пришлю ее Сашеньке?
     -- Какой Сашеньке?
     -- Дура, я же влюбилась, я нынче потеряла голову.
     -- А, -- чуть не подавилась Настенька. -- А Сашку влюбилась?
     -- Не бесись.
     -- В Сашку? Это я виновата. Теперь ты ее обманом приведешь домой, прикуешь к постеле и будешь...
     -- Глумись, глумись, душонка. Я может теперь буду рыдать, а ты смейся надо мной, смейся.
     -- Ты серьезно, Эльвир? -- Настины глазки весело засверкали. -- А меня отпустишь?
     -- А ты, деточка, будешь нашей прислугой. -- На этих словах Настя рухнула на подушку и, кажется, перестала существовать.


6 серия

     Александр Ингольдович был по-праздничному светел. Сердце его от чего-то умилялось, и он с застенчивостью улыбался, глядя на чудесный серебряный поднос, который он любовно заставил какими-то чашечками, сахарницами, вазочку с пироженными разместил, статуэтку какую-то поставил работы Фоберже. Впрочем потом убрал и, вынув из кармана какой-то порошок, виновато высыпал его в две чашечки с чаем. Гнусно конечно, но он стар и немощен, ему можно простить некоторое малодушие. Все это он принес в зашторенную темную комнату, где на кровати, освещенной сверху, лежали голые Петя и Сашенька. Сначала они выглядели как сироты, которых барин сечет на конюшне за то, что они украли у него краюшку черного хлеба. Но съев от неловкости по два пирожных и запив все это чаем, они повеселели, оживились, и Петенька стал целовать Сашу, лежа на ней сверху. Сашенькины ручки трогали его ягодицы, но пока еще как-то неуверенно. Что же касается Александра Ингольдовича, то он замер, как затравленная мышь в темной части комнаты и боялся шевельнуться. Только иногда он сжимал свою ширинку и нервничал, что его вздохи могут быть услышаны молодыми людьми. Однако затишье вскоре кончилось, потому что ребята ощутили вдруг странное возбуждение, как будто кто-то их щекотал изнутри. Член Пети, который уже вошел в Сашу несколько раз, как-то неожиданно выпрямился, набух и стал требовать от Пети более частых движений. Петя задергал задницей как похотливый исполнитель мексиканских танцев.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ]

Читать также: