Рассказ №2663 (страница 8)

О. жила на острове Сен-Луи, в старом красивом доме. Квартира ее находилась под самой крышей. Из четырех комнат две выходили окнами на юг. Балконы были сделаны прямо на скате крыши. Одна из этих комнат служила О. спальней, а вторая, заставленная шкафами с книгами, была чем-то средним между салоном и рабочим кабинетом: у стены напротив окна стоял большой диван, а слева от камина - старинный круглый стол. Иногда здесь устраивались обеды, поскольку маленькая столовая с окнами, вых..."

     В Руаси она испытывала нечто подобное, когда замечала, как от умелой мужской ласки столь же божественно преображается лицо какой-либо из живущих в замке девушек. Красота обнаженного женского тела всегда потрясала О. И она была более чем благодарна своим подружкам, когда они соглашались раздеваться перед ней, и предлагали ей полюбоваться своей наготой. Обнаженные же на пляже оставляли ее абсолютно равнодушной. При этом красота других женщин, которую О. с характерной для нее щедростью ставила выше собственной, придавала ей уверенность и в своей красоте - она, словно в зеркало, всматривалась в этих женщин и видела в них себя. Власть, которую они имели над нею, была, в то же время, гарантией ее власти над мужчинами. И ей казалось совершенно естественным то, что мужчины с такой настойчивостью добиваются от нее того же, чего она сама хотела от женщин. Она словно давала нескончаемый сеанс одновременной игры в шахматы на двух досках. Иногда партии оказывались нелегкими.
     Сейчас О. была влюблена (если это слово вообще подходит для определения ее состояния) в Жаклин и, поскольку подобное случалось с ней довольно часто, никак не могла взять в толк, почему же она медлит, почему скрывает это от девушки?
     Но вот пришла весна. Потеплело. На тополях набухли и распустились почки. Дни стали длиннее, а ночи короче, и на скамейках в больших парках и крошечных сквериках начали появляться парочки влюбленных. О. решила открыться Жаклин. Зимой в своих богатых шубах девушка казалась слишком величественной и неприступной; весной же, когда зимний гардероб сменился на свитера и костюмы, - совсем иное дело. Она, теперь со своей короткой прямой стрижкой, стала похожа на одну из тех бывших лицеисток, которых шестнадцатилетняя О., сама еще лицеистка, хватала за руки и молча тащила по коридору в пустынный гардероб. Там она их толкала на вешалки, падали пальто, и О. смеялась, как ненормальная. Все лицеистки обязаны были носить форменные блузки, некоторые из них красными нитками вышивали на груди свои инициалы. Жаклин оказалась младше О. на три года и тоже носила нечто подобное, только в другом лицее, находившемся всего в трех километрах от того, в котором училась О. Узнала об этом О. совершенно случайно. В тот день Жаклин позировала для рекламы домашних халатов, и вот, в конце сеанса, вздохнув, она неожиданно для О. сказала:
     - Если бы у нас в лицее носили такие халаты, мы были бы счастливы, - а потом добавила: - Или если бы нам разрешили носить форму, ничего не надевая под нее.
     - Как это, ничего не надевая? - спросила О.
     - Ну, без белья, - ответила Жаклин, и О. почувствовала, что краснеет. Она никак не могла привыкнуть к тому, что под платьем у нее ничего не одето, и любая подобная фраза казалась ей намеком на это. И сколько бы О. не повторяла себе, что все люди голые под одеждой, это было бесполезно. Она видела себя той итальянкой из Вероны, которая спасая свой город, нагая под наброшенной на плечи накидкой, отправилась в стан врагов, осадивших его, чтобы отдаться их предводителю.
     И вот однажды О. появилась в агентстве с огромным букетом гиацинтов - их густой масляный запах очень похож на запах тубероз и часто вызывает головокружение - и преподнесла его Жаклин, которая вдохнула аромат цветов и голосом привыкшей к подаркам женщины спросила:
     - Это мне?
     Потом, сказав спасибо, она поинтересовалась у О., зайдет ли сегодня за ней Рене.
     - Да, он будет здесь, - ответила О. и подумала, что Жаклин, похоже, собирается подарить ему одну из своих очаровательных улыбок.
     О. прекрасно знала, почему она, прежде такая смелая, вдруг стала столь робкой, почему она вот уже два месяца не решается открыться Жаклин, сказать ей, что хочет ее, и придумывает для самой себя всевозможные причины, чтобы хоть как-то объяснить эту свою нерешительность. И дело тут не в Жаклин и ее недоступности, а в самой О. - никогда прежде ничего подобного с ней не случалось. Рене никак не ограничивал ее свободу, но ей самой эта свобода была в тягость. О. ненавидела ее - она была хуже любых цепей. О. давно бы уже могла, не говоря ни слова, просто схватить Жаклин за плечи и, целуя, прижать ее где-нибудь к стене. Она нисколько не сомневалась, что девушка не отвергла ла бы ее. И ей не нужно было никакого разрешения на это - разрешение она имела. Как прирученная хозяином собака, О. ждала иного - приказа. И она дождалась его, но только не от Рене, а от сэра Стивена.
     Шли дни, и О., принадлежащая теперь сэру Стивену, стала вдруг со страхом замечать, что англичанин со временем приобретает все большее и большее влияние на Рене. Правда, она вполне допускала, что это ей только так кажется и что сейчас перед ней просто раскрываются во всей полноте давно установившиеся между ними отношения. Еще она довольно скоро заметила, что Рене стал оставаться у нее на ночь, только если вечером ее вызывал к себе сэр Стивен. Англичанин редко оставлял ее у себя на ночь и то только тогда, когда Рене уезжал из Парижа. Если же ее возлюбленному случалось быть в такие вечера у сэра Стивена, он никогда не прикасался к ней, разве что в те моменты, когда хозяин просил его поддержать ее. Он там почти не разговаривал, постоянно курил, зажигая одну сигарету от другой, следил за камином, изредка подбрасывая туда дрова, наливал сэру Стивену виски, сам же при этом не пил. О., чувствуя на себе взгляд Рене, думала, что так, должно быть, следит за своим питомцем дрессировщик, который вложил в него всю свою любовь и умение и теперь не без оснований ожидает, что тот своим послушанием и воспитанием принесет ему заслуженное признание. Главным для Рене было сделать приятное сэру Стивену, и он, подобно телохранителю какого-нибудь наследного принца, выбравшего для своего господина наложницу, внимательно следил за выражением лица англичанина - доволен ли? Рене всячески старался выразить свою признательность и благодарность сэру Стивену за то, что он не отказывается от его подарка и соглашается использовать О. в свое удовольствие.
     О. понимала, что разделив между собой ее тело, они как бы заключили некий тайный союз, абсолютно чуждый ей, но от этого, нисколько не менее реальный и могущественный. И все же ей казалось, что в их желании сделать ее общей собственностью было что-то ирреальное. В Руаси ею одновременно обладали и Рене, и другим мужчины, так почему же в присутствии англичанина, возлюбленный отказывается не только заниматься с ней любовью, но даже разговаривать? Она как-то спросила его об этом, впрочем, заранее уже зная ответ.
     - Из уважения к нему, - сказал Рене.
     - Но я же принадлежу тебе, - выдохнула она.
     - Прежде всего ты принадлежишь сэру Стивену, - незамедлительно ответил ей возлюбленный.
     И всем своим поведением он постоянно доказывал ей это. Желание сэра Стивена, касающиеся ее, он ставил куда выше собственных, не говоря уже о каких-то там просьбах самой О. Рене, например, мог пригласить ее вечером поужинать в ресторане или пойти с нею в театр, но если за час до их свидания ему звонил сэр Стивен и просил его привезти О., Рене послушно выполнял его просьбу.
     Всего лишь раз она просила возлюбленного позвонить сэру Стивену и уговорить его перенести их встречу на следующий день - ее тогда пригласили на вечеринку, и она очень хотела пойти туда с Рене. Возлюбленный отказался.
     - Дорогая моя, - сказал он ей, - разве ты еще не поняла, что больше не принадлежишь мне и что твой хозяин уже не я, а сэр Стивен?
     И мало того, что он отказал ей в просьбе, он еще и сообщил об этом сэру Стивену, а потом, нисколько не смущенный присутствием О. потребовал как следует наказать ее, чтобы впредь подобного не повторилось.
     - С удовольствием, - бесстрастно ответил англичанин.
     Этот разговор состоялся в соседней с салоном маленькой комнате овальной формы. Пол покрывал красивый паркет, и единственное, что стояло там из мебели был инкрустированный перламутром черный круглый столик. На предательство О. ее возлюбленному потребовалось всего три минуты. Затем он жестом попрощался с сэром Стивеном, улыбнулся ей и вышел. О. подошла к окну: Рене так и не обернулся. Она услышала, как хлопнула дверца машины и заурчал мотор - ее возлюбленный, бросив ее, торопливо уехал. О. поймала свое отражение в маленьком вделанном прямо в стену зеркале и вздрогнула увидев свое бледное от отчаянья и страха, белое, как бумага, лицо.
     Проходя мимо посторонившегося перед ней сэра Стивена в салон, она заметила, что он тоже сильно побледнел. На какое-то мгновение, у нее в сознании мелькнула шальная мысль, что он любит ее, мелькнула и тут же исчезла, под натиском безжалостных доводов рассудка. И все-таки ей почему-то стало легче. Она покорно разделась по первому же знаку сэра Стивена.
     Обычно он вызывал ее сюда два-три раза в неделю и неторопливо наслаждался ею, иногда заставляя просто стоять перед ним обнаженной по часу и больше. Все его действия и приказания повторялись из раз в раз с удивительной точностью (ритуал строго и неукоснительно соблюдался), и она хорошо знала, когда надо использовать уста, или когда следует встать на колени, уткнувшись грудью в диван и приподняв ягодицы, чтобы он мог овладеть ею сзади (этот проход уже настолько растянулся, что когда он вводил туда свой пенис, она больше не чувствовала боли).
     И вот сейчас, впервые за все это время, несмотря на сковывающий ее страх, несмотря на охватившее ее отчаяние, вызванное предательством Рене (а может быть именно благодаря и тому, и другому), она оставила последнее сопротивление и полностью отдалась англичанину. И тогда, впервые, увидев в глазах столь ценимую им покорность, сэр Стивен заговорил с ней по-французски, называя ее при этом на "ты":


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ]

Читать также: