Рассказ №6200

     Больница. Вечер. В приёмном покое сидят трое и ждут приговора. точнее ждут того события, которое непременно произойдёт в скором времени, и которое способно наложить отпечаток в их судьбах, отпечаток, который либо окончательно сведёт их с ума, либо же наоборот, запечатлит в ослабленных телах матери, отца и сестры, то вечное, оставляющее неизгладимое в нервной и беспокойной дремоте существования.
     Та самая мать плачет, пуская из слёз своих бесконечный поток скорбной влаги. И пусть он причинил ей много боли и неприятностей, как и любой другой ребёнок, но она всё равно будет любить его и лелеять, ведь это её сын, а значит и часть её самой, значит в нём и передалось, то скрытое в ней в виде горячо любимого чада. Отец, седовласый мужчина за сорок. Он весь посидел от этой неопределённости за то короткое время пребывания его деформированного семени в больничных палатах. Он крепился как мог, и пусть у него были свои взгляды на сегодняшнюю молодёжь, срамную и бесстыжую, сильно отличную от той, которая была во времена его молодости, но в этом видимо и есть проблема отцов, и тем не менее он любит его, любит его той скупой мужской любовью, которая только есть на нашей земле и больше ему ничего не надо, он всё сделал для того, чтобы считать себя мужчиной, который не зря портит воздух. А девушка, его сестра, находится здесь из-за маленькой толики уважения ко своим родителям. И пусть она и ненавидела своего брата, даже очень часто желала ему смерти, но тем не менее это её брат, раз, а во-вторых, просто не могла смотреть на увядающих предков...
     Так они и сидели втроём, беспокойные, думающие каждый о своём, но непременно подогревая в своих сердцах светлое будущее, приятную надежду на завтра. Их тихий и мерный ход мыслей прервала внезапно появившаяся из-за двери молодая женщина, заставившая обратить на себя внимание следующими словами:
     - Здравствуйте, вы сидите здесь по поводу Николая?
     - Да, а что с ним, доктор, я могу его увидеть?, - всколыхнулась обеспокоенная мать, словно курица, сорвавшаяся с тёплого насеста.
     - К глубокому сожалению, нет, - выдавила из себя работник здравохранения, - видите ли, в чём дело. Сейчас Николай, то есть, в данный момент, он находится в состоянии, ну клинической смерти ... ну, в общем, в коме. Сколько времени он будет находиться в этом состоянии неизвестно, и ...
     - Скажите, он будет жить, - прервал отец.
     Человеческое существо женского пола в белом халате задумалось и, собравшись с силами, выдавила из себя:
     - Это неизвестно. Всё зависит от показателей его здоровья. К сожалению, он может скончаться не приходя в сознание. Но остаётся только надеяться на лучшее, извините, и попрошу вас удалиться... Мать после этого окончательно взорвалась и принялась буквально расклеиваться. Отец, обняв её за плечи, вывел вон из больничного помещения, сзади тихо плелась сестра.
     Николай лежал на койке, пропахшей спиртом и изъеденной клопами, в палате для тяжелобольных, подключенный к системе необходимого жизнеобеспечения. Вокруг него, словно мухи, нашедшие большую и сочную кучу говна, суетились врачи. Что-то между собой постоянно обсуждали, капая друг другу на мозги и желавшие скорого распутывания клубка, связанного смертью и постоянно затягиваемого ею же. А Колян лежал с открытыми глазами, как на зло, словно наблюдая за всем происходящим и с глубины своей трагедии наставляющий людей на благие поступки.
     А что же творилось с Коляном в этот момент одному Богу известно. А творилось с ним следующее. Как ни странно, все те бредни, рассказанные людьми, побывавшие в подобном состоянии, оказались действительно бреднями, филькиной грамотой, а их старания в описании пережитого ничем ни больше лишь жалкого мартышкиного труда. Кто знает, может и жизнь у них по-другому была изначально сложена, тут уж и начинаешь верить во все превратности судьбы, подстерегающие человека на закоулках и колдо**инах жизни. Что-то я отвлёкся. На самом деле происходящее с ним сейчас знал не только Господь - творец и создатель, но и сам Колян, потому что он то с ним и разговаривал, а дело было так...
     Коляну не пришлось никуда лететь, никуда не падать, он не видел никакого света в конце туннеля, он не чувствовал запаха божественных цветов на цветущей поляне, ему не было ни холодно, ни жарко, его даже не тошнило от всей красоты. Нет, ничего этого у него не было, значит не заслужил, или просто сам не хотел того.
     К его взгляду предстало следующее. Он шёл по грязной, вонючей улице. Всё кругом пропахло смертью и царила разруха. Было пусто и сыро. Даже погода здесь была облачной, с затянувшими небосвод тучами. Колян двигался как-то по-особому медленно, несмотря на свои довольно большие шаги, он пинал подвернувшиеся под ноги обломки кирпичей, симолизирующие собой его разломанную жизнь, давшую трещину в столь юном возрасте, но он даже и не догадывался об этом. Он проходил мимо застыших людей, словно мумий, которые запечатлели на своих лицах вечную гримасу боли, страха, неприязни и недовольства, или собой, или миром. Всё вокруг сгущалось мрачными красками, а Колян шёл дальше... пока его не осенило. Он понял. Он проходил мимо своей жизни, проходил не торопясь, останавливась мимо особенно значимых жизненных передряг. И в эти моменты он стоял и молча наблюдал за происходящей картиной, словно глядя в телевизор, со слезами умиления или непонятно чего ещё, стекающих по его покрытых щетиной щёкам.
     Вот здесь он совсем ещё ребёнок и его избивает отец за очередную шалость. Он хлестает по его спине детской скакалкой, отчего спина уже довольно обильно покрыта следами трудов своего родителя. Кровь тоненькими ручейками сползает вниз, прямо на трусы с медвежатами, они, трусы, уже успели покрыться красным цветом, вернее та их часть, где резинка и окончательно вспотели. Колян ревёт, извивается под отцом, умоляя того прекратить экзекуцию, но отец словно не слышит его, и в припадке ярости его зацикливает. На этом месте у Коляна и наворачиваются первые слёзы и он начинает скучать по отцу.
     Только сейчас, находясь здесь, непонятно где, в каком-то параллельном мире, Колян понял, какой силы была безграничная любовь его отца к нему, любовь вечная, как гримасы тех людей, похожих на ублюдков, корчившихся в незаконченных конвульсиях, словно в агонии, такой же вечной, как любовь отца, безграничная и необъятная любовь, направленная на воспитание своего дитя пусть даже такими, варварскими методами, но идущими от чистого сердца. Коляна опять осенило, он вдруг понял, не понятно почему, но почувствовал, отчего его отец кончится, от этого самого чистого сердца с безграничной любовью, застигнутого врасплох инфарктом миокарда. Коляна несколько раз передёрнуло и по телу его пробежала предательская дрожь, обдав его сырым холодом и приведя в чувства. Теперь же сцена насилия застыла на его глазах и главные действующие персонажи превратились в ублюдков со своими клеймами на рылах. И он пошёл дальше, продолжая пинать обломки своей жизни, словно отрекаясь от них, как-будто это и не его вовсе, а кого-то другого.
     А дальше Колян увидел себя примерно в том же возрасте, но только он весь грязный и чумазый, стоит улыбаясь в ванне. Его моет мать, смывает с него следы игры со сверстниками. О, как же всё это мило выглядит. Мать, не злобно ругаясь, поливает на него с душа, отчего он смеётся и сжимается, брызгая водой во все стороны. Затем она вытирает его выцветшим от постоянных застирываний полотенцем, целует нежно во все его мягкие детские места, кусает ему пальцы и оттягивает губами мочки ушей. Маленький человек же беззаботно болтающийся на материнских руках, бьёт ей в грудь своими кулачками, пытаясь оттолкнуть её подальше от себя. Затем сцена опять застывает. Нет, данная скульптура матери и ребёнка ничем не выдаёт в себе никакой злобы и жестокости, наоборот, всё очень даже мило. Сцена идеальной семейной идиллии вдруг раскалывается и разлетаясь осколками в разные стороны сыпятся на землю и, подхватываемые невесть откуда взявшимся порывом ветра разлетаются во все четыре стороны. Коляна опять передёрнуло. Слёзы его высохли от ветра, так же беззаботно запутавшегося у него в волосах словно маленький Коленька, укутанный в полотенце. Он пошёл дальше, пробиваемый ознобом до мозга костей.
     Теперь он видит себя уже постарше. Там он переживает своё первое сексуальное влечение... к сестре. Он домогается её, пока она спит. Сильно волнуясь и тяжело дыша он стаскивает с неё трусики, приподнимает аккуратно пижаму и приступает к детальному осмотру женских половых органов. Его эдипово желание заставляет прикоснуться к живой женской плоти, но он не может, а точнее просто боится разбудить сестру, вздыбленный кверху фаллос подсказывает ему, что надо вставить его в невинную детскую щель. Желание инцеста велико. Он хочет обнюхать и поцеловать сестру в нежное творение природы, в её пока ещё не раскрывшийся бутон, лысое и гладкое лоно, но как только он придвигает своё трясущееся от страха лицо к её гениталиям, то вдруг обдаёт их своим горячим дыханием, отчего сестра, как ему показалось тогда, вдруг заёрзала и стала переворачиваться, поправив рукой бельё. Колян явно занервничал, быстро и стремительно отскочил от неё и лёг рядом, стараясь по возможности быстрей успокоиться. Они спали тогда вместе, ведь были детьми и предки конечно не могли предположить такого, что чуть было не учудил их сын с дочерью. Колян лежал тихо и пытался восстановить нормальный ход своего дыхания, глядя сквозь пустоту в потолок. Сердце его билось в бешеном темпе, но, вроде бы, начало постепенно успокаиваться. Сестра же его, очередной раз перевернувшись во сне, положила на него руку, обняв брата сквозь дремоту. Колян очень испугался этого, он аккуратно, чтобы не разбудить её, переложил руку подальше от себя, накрыл её одеялом и, вроде как успокоившись, попытался заснуть после всего этого, что у него не сразу, но получилось.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ]

Читать также: