Рассказ №25591

Посвящается Гаррику.

В первые сентябрьские дни в советских школах была славная и обременительная традиция писать сочинения на тему "Как я провел лето". Не вспомню уже, что я написал в том далеком 1983 году, глядя из школьного окна на порхающее золото листвы и пронзительную голубизну осеннего неба, но сегодня на клетчатые листы тетради за две копейки пролились бы совсем другие слова, чувства и образы, сплетаясь в яркий, солнечный узор последнего лета детства. Итак, мне стукнуло 14 лет и я с отцом ехал в деревню к бабушке. Ехал...Двое суток изнывал от духоты в вонючей плацкарте с полным набором фирменных прелестей - очередью в туалет, отсутствием воды, потными, крикливыми пассажирами и въедающимся в кожу и память специфическим запахом вагонной пыли. Но еще там был ОН - русоволосый, потерявший по пути из прошлого в настоящее имя, стройный мальчишка в грязноватой футболке, растянутых трекушках и стоптанных кедах на чумазых ногах. Сказочно красивый мальчишка. Мой ровесник, с умершей мамой и вечно пьяненьким отцом, несмотря на суровые обстоятельства, оказался светлым, общительным и смешливым пацаном, который с удовольствием поддержал мои диковатые беснования. Мы с воплями носились по вагонам, кидались черешней в подвернувшихся путейцев, обливались водой, а потом мокрые, визжащие и счастливые боролись на скомканных простынях вагонной полки. Вот тогда и наступали самые сладкие моменты путешествия. Когда его загорелые до темноты руки захватывали меня в плен, горячее дыхание борьбы обжигало кожу, сбитые коленки с силой раздвигали мне ноги и упругая плоть члена и яичек терлась о живот, когда в груди отдавался эхом стук его сердечка, а влажные, раскрытые губы оказывались в двух сантиметрах от моих, тогда все существо мое затоплялось сладкой тревогой и душу затягивала сверкающая паутина непередаваемого счастья. Затем мы лежали, тесно прижавшись на верхней полке, шепчась и радуясь не понятно чему, ветер и копоть из окна летели нам в лицо и я, облитый жаром его бедер и упругой попки, переворачивался на живот, чтобы скрыть однозначно выпирающее и стыдное волнение. После, когда мы с отцом сходили на ночной асфальт мокрого перрона, он сонный вышел проводить в подслеповатый тамбур и вдруг неожиданно обнял меня, и на бесконечно сладкое мгновение прижал к себе. И уже в самом конце, когда красные огоньки поезда растаяли в вечности, я порадовался тому, что провинциальный вокзал тонул в тумане предрассветной тьмы, и отец со встречающим нас дядей Витей не увидели душивших меня слез непереносимого горя утраты. С нашим приездом в дом бабушки подтянулась многочисленная родня. Я упоминаю только о бабушке, хотя дедушка в принципе тоже имелся в наличии. Но, как бы это сказать, дед был немного (а временами и много) не в себе. Случившийся год назад инсульт привел к частичной потере памяти и рассудка, и теперь маленький, лысенький старичок сидел на крыльце с улыбкой Моны Лизы и писался в штаны. Единственное на чем не отразилась болезнь - всепоглощающая любовь к самогону. Как раз по нашему приезду сухощавая, высокая бабушка корила деда за украденную и втихоря высосанную за ночь пятилитровую бутыль браги. Старик улыбался, сонно моргал и икал, крестя рот. Дом, небольшой бревенчатый сруб, стоял посередине огромного сада-огорода, в котором еще нашлось место амбару, сеновалу, сторожке, десятку ульев и скотному двору. Некогда большое, кипучее хозяйство с отъездом в город детей и болезнью хозяина пришло в упадок. Из близких мне по возрасту внуков в нашу компанию входили пятнадцатилетняя, очень красивая девчонка Тома с разорванной до пояса (для удобства) юбкой, ее младший брат третьеклассник Ваня и Саша - "Санчо", шестнадцатилетний сын дяди Коли от второго брака. Когда Санчо вышел мне на встречу с перемазанным малиной ртом и белозубой улыбкой, сердце мое остановилось, и я не сразу вспомнил, как надо дышать. За два прошедших с последней встречи года пухлогубый пацан расцвел в эльфоподобное существо с божественным телом, которое только и возможно в 16 лет. По большей части наша стайка отмокала на берегу неглубокой и мутноватой речушки, в которой местные пацаны, визжа, кувыркались, плавали на тракторных баллонах и, поднимая фонтаны брызг, ныряли с потемневшего и скользкого мосточка. Несмотря на обилие полуголых мальчишек, свет сошелся клином на Санчо. Когда он в мокрых, в облипших трусах, смеясь, выходил из воды, сознание мое плавилось от любви как мороженное на солнцепеке. Сана отходил за камыши отжимать мокрые семейники и соблазнительно сверкал оттуда белым пятном попы. Не все купальщики были столь стеснительны. Помню один деревенский пацан с белыми волосами и красной кожей, выходя на берег, демонстративно медленно снимал трусы и неспешно отжимал их. При этом член его в несколько толчков вставал и на пляжике воцарялась тишина - вся ребятня, разинув рты, пялилась на почти взрослый хуй, и краснокожий явно наслаждался этим вниманием. Сельская жизнь вообще отличалась непосредственностью и непривередливостью. Я своими глазами видел, как этот краснокожий вместе со своим отцом-трактористом мылись после работы в мелкой луже, куда коровы ходили на водопой и, простите, какали, задрав хвосты. При этом абориген сыпал себе на голову из картонной пачки стиральный порошок "Лотос" и обильно, с удовольствием намыливался им. Моя бабушка полоскала свои длинные волосы исключительно тошнотворным настоем золы и на полном серьезе советовала Томе, когда у той на лице вскочил прыщ, потереться о сосновую доску. Если вдруг у кого-то что-нибудь прихватывало, тогда наступал феерический момент - бабушка открывала верхний ящик комода, заполненный россыпью таблеток без упаковки, не глядя, вытягивала первую попавшуюся пилюлю и давала ее пациенту. Самое смешное - лекарство всегда помогало. Взрослые ночевали прямо в саду, расположившись под огромными, развесистыми яблонями, глуша самогон в промышленных количествах и закусывая, как завзятые японцы, сырой, только что пойманной рыбой. А детей укладывали на кровати в доме, амбаре и на сеновале. В первую же ночь, утопая с Ванькой в огромной перине, я был свидетелем занятной сцены, когда разменявший восьмой десяток дед, чье сознание жило отдельной от тела жизнью, вдруг поднялся со своей пропахшей лежанки и полез на кровать к бабушке. -Чего тебе надо? -Ну как че. Хе-хе-хе. Будто сама не знаешь. -Очумел что ли, старый. Иди спи ложись. -Ну ты че, мать? -Иди отсюда, старый дурак. Детей разбудишь. А дети тем временем, тесно прижавшись и зажав руками рты, давились смехом и с упоением рассказывали утром взрослым о проделках сексуального агрессора. Совместные ночевки с Ванькой сопровождались обычными для всех пацанов такого возраста хихиканьем, щипками, шлепками по попе, хватанием за член и яички, стягиванием трусов и прочими милыми детскими шалостями. Ваньку сильно расстраивало, что у него еще такой маленький, безволосый писюн, чем мы не упускали случая его подколоть. На что он, стянув свои шорты и выставив торчащий белый карандашик, кричал дрожащим от обиды голосом: "Смотрите, дураки, у меня уже волосы растут", и мы с Санькой наклонялись к самому Ванькиному лобку, где пробивался едва заметный белый пушок, и в один голос заявляли, что ничего не видим. Мальчишка, с криком негодования, кидался на нас с кулаками, а мы, корчась от хохота, безвольно отбивались. Ваньку мой уже приличных размеров член притягивал как магнит и он каждую ночь залезал ко мне в трусы, ощупывая мгновенно подскакивающий хуй, и иногда дрочил, каждый раз, когда я топил в подушке стон, брезгливо отдергивая руку. Однажды дело чуть не дошло до недетских забав. Забравшись под самую крышу сеновала, мы с Ванькой играли в карты на желания. Я с удовольствием проигрывал и, в который раз, гордо демонстрировал свой агрегат с пунцовой, истекающей головкой. Предохранители в голове от гиперсексуальности перегорели напрочь, и я предложил на следующий кон, что проигравшего выебут в попу. Ванька с сомнением посмотрел на существенную разницу в наших размерах и сказал, что так будет не честно. -Честно-честно. Скажи лучше сразу, что струсил. -Ничего я не струсил, - круглая кошачья Ванькина мордочка налилась от возмущения краской. Разумеется, я, ученик седьмого класса, в два счета обыграл третьеклашку. Ванька, обиженно сопя и с опаской оглядываясь, встал на четвереньки и выпятил попку. Я тут же опустился сзади на коленки. Но попка у мальчишки была такая маленькая, а дырочка так и совсем крошечная, что я, поводив членом по белому задику и слегка потыкав, не смог переступить возникшее внутри ощущение неправильности происходящего, и, вскочив на ноги и отвесив ему несильный пинок, скатился со стога и под аккомпанемент Ванькиного визга и брани убежал в глубь сада. Но все-таки осью мироздания оставался Санчо. Обдираясь в малиннике, ползая на пузе и срывая прямо губами луговую клубнику или просто валяясь на песке, я повсюду упивался красотой его тела, созданного, казалось, из солнечного света, летних ягод, парного молока и меда, который мы ели прямо из сот. С ним я не смел себе позволить ребяческих вольностей. К тому же Саня оказался очень стеснительным пареньком - он всегда отворачивался, когда переодевался и убегал подальше за кусты чтобы пописать, лишая, таким образом, меня возможности увидеть его член. И только в бане, сговорившись, что пойдем мыться только вдвоем и после всех, я смог увидеть объект своего вожделения. Ну, разумеется самый обычный член в обрамлении курчавых, русых волосиков. Но как мне хотелось смотреть на него не отрываясь, прикоснуться руками, ощутив мягкость и упругость одновременно, взять в рот и сосать, сосать, сосать до конца жизни. Увидев мой вставший колышек, Саня покраснел и отвел взгляд, а когда я предложил потереть ему спину - отказался. Зато потом я с наслаждением хлестал его березовым веником и упоительно подставлялся сам под удары, вздрагивая всем телом, ерзая неизменно стоящим членом по отполированным доскам полатей и воровато наблюдая сквозь ресницы за качающимся у моего лица Санькиным хозяйством. Затем мы лежали на соломенном матраце в амбаре, пропитанном терпким ароматом свеженакаченного меда, вокруг бочек с которым гудели сонные пчелы, и я не в силах сдержаться, как бы дурачась, прижался к Саньке и скользнул руками по попке. Но он быстро отстранился, отвел мои руки и молча укутался в простыню. Дождавшись, когда Санчо уснет и полыхая от желания, я засунул руку ему в трусы и тихонько погладил член. Саня тут же открыл глаза и вывернулся. Мы лежали молча, глядя сквозь тусклое оконце на мерцающие звезды.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ]

Читать также в данной категории: