Рассказ №1324 (страница 12)

     Он опомнился, увидев полные ужаса глаза Алены, и вновь заговорил, стараясь тщательно подбирать слова:
     - В общем, когда душманы нас заложили своему аллаху, я поклялся - не знаю: как? почему? откуда та мысль могла мне в голову прийти - не представляю, сроду я ни о чем подобном не думал, может потому, что ладанка перед тем в руках была - не знаю, но только поклялся: если останусь жив, уйду в монастырь, буду Богу служить. И тут: все затихло, душманы ушли, спугнуло их или что, не знаю, но не подошли, не проверили, не остался ли кто живым, не забрали ни оружие, ни документы... Ушли. И тишина...- Господи, какая дикая была тишина. - И из всей роты - я один.
     Он замолчал, снова уйдя в свои видения, в то ущелье, где лежали и его кореши и те, кому он накануне обещал рога переломать, а теперь, казалось, часть себя бы отдал, лишь бы...
     Алена молчала. Неведомая жизнь, о которой иногда говорили, но как-то... как о чем-то далеком, как о прошлой войне, впрочем, о прошлой войне говорили и чаще, и громче, но и об этой она слышала изредка, как о чем-то совершенно чуждом, далеком, о том, что не имеет к ней никакого отношения и никакого отношения к ней иметь не может, и не задумывалась о ней. Вернее, подумает, конечно, ах, война, это так страшно и так плохо, и тут же в голове мысли о чем-то совершенно ином... Та жизнь, что называлась Афганом, была нереальной, как былина, которую, хоть наизусть выучи, хоть в современном переводе, хоть на старославянском, хоть на древнерусском, да только сказка она и есть сказка, не страшнее сказки о синей бороде.
     Падает снег... и жизнь прекрасна... А та грязь, тот ужас, о чем говорит Егор, то все где-то... Далеко, в другой жизни. Как же может то, чуждое, нереальное, подойти к ней вот так, вплотную, и взять Егора за руку и повести за собой?
     И Егор идет за той жизнью, и уходит, не взяв Алену с собой. Он еще здесь, он еще рядом, до него можно дотронуться, но он уже за невидимой стеной. Но почему? зачем? Ведь он - есть, ведь он остался жив, значит, он остался, чтобы жить. А он - из одного небытия в другое? А как же - она?
     - Но что - там?- говорила Алена быстро,- зачем? Зачем слова?... молитвы? Ведь нужны дела. Нужны поступки. Поступки... какими поступками можно смыть кровь с себя, с ребят, что ушли, не успев покаяться. Может, его и оставили, чтобы он отмолил их всех, и жалостливых, и садистов, и справедливых, и подлецов - всех их предали поровну.
     - Ты посмотри,- торопилась Алена. - Ты же знаешь. Ведь ты не один. Вон их сколько вокруг, афганцев. Они работают. И даже депутаты... Они ведь пользу принесут стране.
     - Нет, не понимаю я его, как он может рваться к власти, ведь он - убийца.
     О ком ты?! - едва ни изумилась Алена, да тут же сама и отмахнулась от своего вопроса. Да ей-то что за дело до того, другого.
     - Ведь так несправедливо. Ведь вы не хотели. Вы же выполняли долг. Если солдаты не будут выполнять приказ, разве так может быть в армии? Ведь тогда-то они и будут преступниками. Изменниками. Ведь это же не ваша вина. Разве вы хотели убивать? Мысли путались в голове у Алены. Казалось, так просто убедить Егора, удержать его, так очевидно, что он неправ. Надо только найти нужные слова. Надо только, чтобы он услышал ее. Ведь Байрон - в Греции, Лермонтов - на Кавказе. И Толстой. И все дрались на дуэлях. И были потом покойны и счастливы.
     - Если убиваешь с наслаждением - убийца, а если без удовольствия - то кто?- со злой иронией спросил Егор и вновь опомнился, споткнувшись о полный испуга взгляд Алены. Кому он все это говорит? Разве она понимает, какой смысл имеет слово: убийство? Для нее это слово иностранное, по буквам читает, а смысла не знает.
     Егор глянул на часы: пора.
     - Алена, я должен. Я поклялся. Я должен и за себя. И за ребят. Я даже, может быть, за ребят больше, чем за себя. Ведь они уже сами не могут ничего. Я даже не знаю, верую ли я. Но я поклялся. Пойми меня. Кроме меня - некому.
     Он здесь, она трогает его руками - и не может его удержать. Они могли никогда не встретиться - они встретились. Его могли убить - он жив. Он мог быть смертельно ранен, болен - он здоров. И он уходит. Исчезает.
     Невольно кулачки ее отчаянно заколотили по его груди. Егор взял ее руки в свои, бережно и властно.
     - Алена, ты сейчас домой не ходи, погуляй. Там мать рыдает. Ей бы хотелось, чтобы я по праздникам в церковь заходил, свечки ставил по товарищам, а так... Она меня вновь хоронит. Ты поживи с ней. Она к тебе привязалась, ты для нее все равно уже, как частичка меня. Пусть поплачет с тобой. И мне спокойней будет. Мало ли что. У нее сердце больное.
     Адена потянулась к нему: "Егорушка!"
     - Ну, пожалей меня. Если еще ты рыдать начнешь... Дай мне помнить тебя веселую. У тебя жизнь будет длинная. Я - твоя юность. Будет у тебя и зрелость. А станет грустно, вспомни: я молюсь за тебя, значит, ты должна жить счастливо.
     Алена вскрикнула. Егор чуть оттолкнул ее от себя, развернулся и быстро пошел вниз, к бульвару.
     Алена прислонилась к решетке парка. Ноги ослабли, и она медленно сползла на снег.
     - Девочка, да что же с тобой стряслось?- поднимая ее, спросила женщина, и Алена машинально удивилась: Савицкая? Лицо словно незнакомое, и голос незнакомый.
     Алена послушно поднялась с земли, вяло махнула рукой вместо ответа и пошла прочь - прочь от дома, от института, от Амура - прочь, прочь, прочь.
     Она вышла на тихую улицу, где не ходила никогда: здесь не было ни театров, ни музеев, ни крупных магазинов - обшарпанные пятиэтажки, тусклые и жалкие, как ее жизнь без Егора.
     Алена прошла вдоль зеленого забора, мельком глянула в раскрытые ворота и увидала церковь. Она остановилась. Ну, конечно, в городе должна была быть церковь, но Алена не только никогда не думала о ней, но никогда и не видала ее, даже издали. И то, что вот так, вдруг и именно сейчас... Зайти? И что? Помолиться? Но как? кому? Она не умела. Нет, здесь ей не помогут. Алена пошла дальше, мимо церкви. В ее жизни не было религии. Ее прадед - политический ссыльный, он боролся с царизмом. Ее дед воевал на Сахалине в гражданскую с беляками, а ее отец, почти мальчишкой, освобождал Сахалин от японцев, и День победы был главным праздником в их семье. И фамилия ее была известна всему Сахалину. И с рождения Алена знала, что должна беречь свою фамилию и гордиться ею. И она гордилась и своей фамилией, и своими родными, и историей своей семьи. И у ее отца, и у ее деда и, наверное, у ее прадеда, которого она не знала, была своя, особая нерелигиозная вера, и Алена росла в их вере.
     Да. Конечно, она часто слышала в доме: Бог с ним. Но и шут с ним она слышала тоже. И ни разу не задумалась: что такое Бог? А что такое шут? Идиома. О Боге она услышала впервые в пятом классе, на уроке истории, когда учитель стал объяснять, что Бога нет, его придумали люди, чтобы объяснить себе необъяснимые явления природы. О том, что Бога нет, в школе говорили так много и так часто, что в десятом классе Алена вдруг подумала: "А если он и, правда, есть?" Но потом посмотрела в небо, где летали космические корабли и где ни один космонавт не встретил седенького старичка, скучающего на облачке, и вновь забыла думать о Боге. Был еще Бог в книгах. Но тот Бог в ее мыслях был так тесно связан с невежеством и инквизицией, что и вспоминать-то о нем лишний раз не хотелось. Потом был еще один Бог, красивый, как богатырь из легенды, как подвенечное платье, как первый бал - Бог из сказки, о нем вспоминали красивые влюбленные девушки. Но сказки нет.
     Алена остановилась. О чем она думает? Ведь она больше не увидит Егора. Ведь, наверное, он уже на вокзале. Или в аэропорту? Она даже не знает, куда он едет. Далеко? В какую сторону? Но почему - в монастырь? Но ведь есть священники, живут в городах, ездят на "Волгах". Женаты. Есть - кто там еще у Некрасова? Попы, дьяки, кто-то еще? Ну, почему непременно монах? Егор - монах? Черное, до пола одеяние. Капюшон, четки, а под капюшоном - граф Монте-Кристо? Или соблазнитель из Декамерона? Но Егор? Алена застонала и вновь едва не села в снег.
     Но если Егор будет не монахом, а священником, он сможет жениться,- спасительно мелькнуло в голове. И тогда? Алене стало так неуютно, словно из прекрасной царевны она превратилась в мерзкую лягушку, и, возможно, навсегда. Платье мышиного цвета, и длинное, до земли. Пироги жирные... кажется, это все у Гоголя. И никаких театров. И никакой музыки. Нет, музыка будет. Но не в светлом наполненном воздухом зале среди нарядов и духов. В маленькой душной... комнате? Она даже названия не знает. Та жизнь была чуждая, серая, страшная. Но - ведь ты же сама говорила: хоть пешком, хоть в сторожку! Да, но сторожка - лес, воздух, солнце... а тут? склеп. Но в сторожке Егора не будет, а вот в склепе... И если ради него ты готова на все? Если тебе чем хуже, тем лучше? Или твои слова - ложь? Красивый фантик?
     "Нас предали всех поровну"- услышала слова Егора.
     Нет, она не предаст. Да, она ничего не понимает про этот Афган, она даже толком не знает, где он, знает, где-то за Ташкентом, но она узнает. Она разберется. Она поймет. И веру его она разделит.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ]

Читать также: