Рассказ №795

     И когда я научусь от всего отключаться и нормально засыпать? Все люди как люди, а тут вся жизнь поделена на дебюты, миттельшпили и эндшпили. Пробую закрыть глаза. Мигом всплывает сегодняшняя партия. Казалось бы, спи спокойно, выиграл ты ее… почти выиграл… никуда он от тебя не денется. Что же тогда меня мучает? Что?
     Включаю свет. Позиция на доске. Ну да, все тут ясно. Если будет умницей, получит мат в восемь ходов, если дуриком окажется, и того раньше. Парень он вроде неглупый, так что сдаться должен без доигрывания. Вот сейчас дома проанализирует хорошенько и скажет мне завтра… блин, уже сегодня… своим тоненьким голоском: «Сдаюсь». Я получу заветное очко и за два тура до конца турнира официально подтвержу «мастера». Блин, и какой деятель придумал каждый год звание подтверждать?
     Прокручиваю партию заново, с первого хода. Защита Нимцовича. Малый, который со мной в «нимцовке» тягаться вздумал, – Миша Немцов. Потому и запомнил, что у него кликуха «Нимцович». Своим четвертым ходом, рокировкой, перевожу партию в основную ветку варианта Рубинштейна. Много партий я выиграл этим дебютом. Не знаю, за что его люблю, вроде и красоты в нем особой нет. Фартовый он для меня, поэтому и люблю.
     Вспомнил я этого Немцова. В прошлом году с ним играл. Как раз после того, как вздул его, я и выполнил норматив мастера спорта. Если поднатужиться… да-да, я его засыпал на варианте Найдорфа в «сицилианке». Ходов двадцать он выстоял. Раньше он совсем по-другому выглядел. Очкастый такой, чернявый, худосочный и противный. А сейчас… сейчас… линзы, наверно, вставил. И волосы осветлил. Густые черные брови смешно выделяются на фоне белых, почти седых волос. У меня то же самое, но зато всё свое, не химия какая-нибудь. И семнадцати, поди, нет, а вырядился, как мат в два хода пешками.
     В этом-то и прикол, что я больше не на доску смотрел, а на противника. «Рубика» я знаю во всех вариантах до десятого хода, а вот у Немцова, похоже, проблемы начались уже на седьмом. Задергался, завертелся весь на стуле. Ну, думаю, малыш, ты уже мой. «На седьмом ходу жизни скончался Нимцович – человек и защита… Плывут пароходы – пиздец Мальчишу».
     Седьмым ходом товарищ противник возжелал рокирнуться. Я посмотрел на его руки. Подрагивают – чуть ладью не выронил. Взял ее своими тоненькими длинными пальчиками, притулил к королю, по-прежнему находясь в раздумьях. А чего там думать: «Взялся – ходи», это я еще с семи лет помню, когда первый раз за доску сел. Но вот его тоненькие пальцы обвили короля вокруг воображаемой шеи и перенесли в безопасное, по замыслу Немцова, место. Хе-хе, безопасное…
     Я откинулся на спинку стула и наблюдал, как ходят желваки противника Немцова и как не ходит он сам. Сам того не замечая, он строил смешные гримасы: то носом своим курносым поведет, то тонкие алые губки бантиком вытянет, то сверкнет злющими черными глазами. «Очи ка-а-арие, очи жгу-у-учие…» – блин, не будь это первенство города, запел бы! Моя беспечная поза явно бесит его. Ню-ню, ты лучше на доску смотри.
     Жалко мне его стало, пошел в курилку – время все равно у него тикало. Люблю думать, выпуская кольца. Сколько классных комбинаций родилось в моей головёнке под треск сигареты! А говорят, курить вредно… Начал я это дело три года назад, в четырнадцать. Быстро втянулся и уже через пару месяцев не мог обходиться на турнирах без курева. А попробуй, покури на глазах у всего честнОго и злого народа, когда тебе еще и пятнадцати нет. Стукачей у нас – полон клуб, быстро Мастеру доложат.
     Возвращаюсь, принося Немцову презент в виде табачного шлейфа. Ему только на первое апреля презенты положены. Батюшки, а он сподобился ход сделать! Да еще самый сильный! В нем явно дремлет гений. С каждым днем всё крепче. Так, всё, Митяй, игрушки кончились, врубайся в доску, а не то эта шмакодявка устроит тебе натяжку и отберет твое законное очко. Очи карие сверкают уже по-другому. Насмешливо, мол, центр-то мой оказался, пока ты там курил. Наглею и двигаю королевкую пешку вперед, на е4, давая понять, что центр не только его. Как говорит моя бабка, всехний. Смотрю на него: рожденный ползать, куда ты лезешь?
     Перепалка глазами продолжается ходов десять. Немцов за это время из конвульсионного малыша превращается в зверя. Тонкие длинные пальцы берут фигуры уверенно, четко, с размахом опуская на новую клетку. Рожа важная, как на Доске Почета. Да-а-а, надо срочно мальчонке пыл сбивать. Немцов увлекается физиогномией моей физиономии и пешкой и не замечает, как я собираю рать для атаки на королевском фланге. Отдаю многострадального пешака только на 34-м ходу и следующим своим ходом начинаю матовую атаку. Король его гол, зверь Немцов уже и не зверь вовсе: грызет ногти и спрашивает меня глазами: что, всё? Я ему так же и отвечаю: да, всё, сливай воду.
     Шизанутый он какой-то. На сороковой ход, последний перед откладыванием партии, у него тридцать восемь минут, и он все это время сидит и нагло пялится на меня. Вроде и в глаза, но в тоже время куда-то за. Блин, стихами думать начал! Ну ладно, понимаю, Корчного травили психотерапевтами, когда он Карпова дрючил, но этот-то не светило кагэбэшного гипноза. Ну, думаю, думай. А сам курить пошел.
     Ну вот, вспомнил всё в деталях. Осталось только допереть, фигли мне не спится. Тушу свет. Натягиваю веки на крупскообразные от табачного дыма глаза, и… снова погружаюсь в Рубинштейна, будь он неладен. Вот его рокировка (Немцова – не «Рубика»), робкие пальцы, вот его тиски вокруг моей пешки, вот его наглая рожа, вот его собачий, молящий о пощаде взгляд. Больше десяти лет занимаюсь шахматами, но они мне ни разу не снились. Ни разу! До этой ночи.
     Холодная вода не помогает очнуться от бреда именем Нимцович. Скорей бы конец турнира. Мало мне городского первенства, месяц назад еле из школы выпустился, да еще и без троек умудрился. Нет, лучше и не начинать вспоминать, это пострашнее «детского мата» было.
     Бабка возится на кухне, попыхивая «Беломором». Сколько раз хотелось сказать ей «бабушка», но не получалось. Бабка она. Но суффикс ласкательный. Маленькая такая, до пупка мне. И круглая вся, как головки у пешек. Я люблю ее больше всех на свете. И за то, что вырастила меня, и за то, что она совсем не такая, как, допустим, та, что Колобка пекла или та, что пирожков от Красной Шапочки так и не дождалась. Моя видит мир через призму среднего пальца, который она показывает всем. Кроме меня. «Мне до пизды моя жизнь, для меня главное – твоя», – сказала она мне как-то, когда я пришел, побитый второразрядником. Что-что, а утешать она умеет одним предложением.
     Когда я слышу про кого-то, что у него, мол, хорошее воспитание, я не могу себе представить, как это. Что, этикету гувернантки учили с первого класса? Или книжки вредные читать запрещали? Моя бабка мигом выработала у меня хорошие манеры. То веником, то ремнем, то просто крепким, как ее «Беломор», словцом. За словом она никогда в карман не лезла. Карманы у нее вечно дырявые. Вся ее пенсия идет на укрепление моего скелета, мышечного аппарата и на развитие моих прожорливых мозгов.
     Помнится, в третьем классе я стащил в библиотеке книжку Дрюона. Бабка усекла, что я запоем читаю нечто толстое, заглянула как раз на странице, где некий Гуччо Бальони засасывал свою полюбовницу в широком поле. «Ты… это… с девками особо не водись. Бляди они все, сучки. Де-е-евочки… да они, если хочешь знать, уже в пеленках не девочки», – это дословно то, что услышал девятилетний пацанёнок. Не понял, но запомнил. Вот такое у меня было воспитание. Хорошее воспитание. Я серьезно. ===– Бабк, а я, кажись, вчера еще одно очочко взял.
     – Ты главное, своё не порви. Посмотри на себя, у тебя скелет кожей обтянут, так и мозги все свои проебёшь.
     – Бабк, одни вот с годами умнеют, ты с годами стареешь, ну а я худею. Не говори, что мне нужно делать, и не скажу, куда тебе нужно идти. И вообще, я не за фигурой слежу, а за фигурами.
     – И когда ж ты будешь играть против Каспарова вместо этого кастрата Карпова, а? Не доживу я, наверно…
     – Не знаю, что ты пьешь от головы, но тебе это явно не помогает. Не ссы, тебе еще моих внуков нянчить придется, – я захлопнул входную дверь.
     – Тебе только коней своих со слонами рожать, – услышал я у лифта прокуренный голос.
     Х-ха, «рожать». Во выдала старая! Прекрасно ведь знает, что у меня никого нет. Однажды, год назад, я привел домой девчонку из клуба. Якобы французскую защиту вместе разучивать. Это она такой предлог нашла. Я догадывался, что за французские страсти от меня требуются, но я не знал, что не буду к этому готов. Она взяла на себя всю инициативу, у меня там было все в порядке, но… в самый под…входящий момент в башке вспыхнул… вариант отравленной пешки. Есть такая фенечка во французской защите. Мой боец вмиг оказался в патовом состоянии, и девочка удалилась, обдаренная обломом и с отравленным самолюбием.
     Я не хотел знать, что такое секс. Мастер мне как-то сказал в приватной беседе, что десятки гениальных самородков-акселератов кончили с шахматами, потому что начали кончать в кого-то. Прочитав в Библии о жестокой судьбе Онана, я дал себе зарок не заниматься даже этим. И не хочется ни капельки! Отсюда регулярные поллюции и столь же регулярное ворчание бабки: «Опять дрочил? Сам стирать будешь, у меня руки болят». «Бабк, это поллюции», – виновато отвечал я. «Попизди у меня», – бабка протягивала руку и огонораривалась за стирку блестящей денежкой.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ]

Читать также: