Рассказ №6861

     Ему было 86, стояла невыносимая жара, его поджидала смерть и он знал об этом. Ещё совсем недавно он был свеж, бодр и почти полон сил, но от такой духоты срок годности резко сокращается, что же говорить о старых никчёмных людях. Жара подкосила его и непрерывно добивала. Вчера он сходил на кладбище, там он работал сторожем и знал, что идёт он туда в последний раз...
     Нещадное солнце в казахских степях бьёт по особому. Касымбай встал рано, потому как давно уже собирался и вот это случилось, сгробастал воедино свои оставшиеся силы, с каждым днём покидающие его. Он сидел на краю своей железной койки, свесив исхудалые ноги вниз и пытаясь думать, пытаясь вспомнить что-то. Ему много лезло из памяти, ведь он прожил долгую жизнь. Он сидел и вспоминал, поглядывая на свои старческие ступни, кривые и посиневшие от длительной эксплуатации и с силой двигая пальцами на них. Пол был холодный. И грязный тоже. То единственное, что он не мог сейчас вспомнить, так это то, когда он последний раз убирался у себя. О, это было давно, очень давно, когда его спина ещё имела возможность сгибаться, лет 15 назад. Сколько воды утекло с тех пор.
     - Убраться надо, - сказал он сам себе, - да, надо убраться. Вечером уберусь, а завтра всем подарки сделаю. Ага, сделаю.
     Касымбай после этого монолога долго кашлял и плевался кровью себе под ноги, схватившись за грудь. Зазвенел старый советский будильник "Слава", но он ему не пригодился, он встал раньше и поэтому заглушил его, нажав тонкими скрюченными пальцами на кнопку сверху и перевернул его циферблатом вниз, чтоб не видеть больше неуловимого хода часов, но тиканье их зловеще напоминало ему о предстоящем конце. Взяв с тумбочки открытую пачку овальных сигарет достал одну и вспомнил, что спички лежат на кухне, возле плиты. Вот незадача. Придётся двигать на кухню. Касымбай взял свою трость с алюминиевым набалдашником, такую же худую как он и перемотанную изолентой в пяти местах, и приподнялся тяжело дыша и горбатясь. Заодно и чайник поставлю, подумал он, есть то всё равно не хочется, да собственно и нечего. Он курил и выпускал одновременно дым со рта и из носа, стряхивая пепел вниз и комкая его носками. Попив крепкого чаю, как делают все казахи по утрам, он засобирался. Спуск с пятого этажа на землю занимал у него около 20 минут, а пройти надо было семь километров. Семь километров, передвигаясь маленькими шажками, опираясь на трость и постоянно останавливаясь, чтоб хоть отдышаться немного и всё это под безжалостным палящим солнцем. Единственное, что спасало его от яркого светила, так это узкий разрез глаз, но Касымбай не доверял особо этому разрезу и всегда надевал тёмные защитные очки...
     Перекати-поле, как чёрная кошка, постоянно перебегало ему дорогу, крутясь и переворачиваясь по ходу своего движения. Касымбай смотрел на всё это и ему становилось тоскливо, тоскливо от мысли, что всё что он видит скоро канёт в лету. Знакомый сосед, проезжавший мимо на старой копейке, остановился подле него и открыв часто заедающую дверь поприветствовал почтенного старца:
     - Салам, Касым! Куда путь держишь в такую-то погоду?
     Старик остановился и прищурился, хотя делать это было не обязательно, так как он и так походил на китайца советской закалки, но узнав в незнакомце своего приятеля слегка просиял, как-то фальшиво:
     - О, Серик. Салам, салам! Да вознаградит тебя Аллах здоровьем. На кладбище иду, будь оно не ладно.
     - УЖ не помирать ли собрался? Пошёл наверное место себе выбирать, да! Ха-ха-Ха, - и водила мотнул своим загорелым загривком, весело ржа как необученная лошаль и тарабаня пальцами по царапаному и не раз битому лобовому стеклу, сплошь изъеденному трещинами.
     - Никак нет. Жену хочу проведать, пока сам не приставился, - ответил на это старик, опёршись своим тощим телом на трость и расставив ноги по ширине плеч, для равновесия.
     - Шучу я, шучу Касым. Живи ещё долго и пусть лучше тебя Аллах здоровьем побалует. Садись уж, подвезу. Мне всё равно в ту сторону ехать.
     Кряхтя и ругая себя за неповоротливость, медлительность и несгибаемость своих окоченелых членов старик уселся, поставил трость к бардачку, но не отпустил, продолжая за неё держаться и слегка осмотрелся вокруг, сняв очки успевшие покрыться пылью. Серик закрыл за ним дверь, правда со второго раза и с большим усилием, затем подошёл к багажнику, переложил зачем-то ржавую канистру с бензином и закрыл его. Потом он достал своего обрезанного друга и с великим наслаждением и стоном принялся прибивать непокорную пыль к дороге, надеясь в глубине души о небольшом хотя бы дожде. Весело отряхнув с конца капли он застегнул ширинку, плюнул, постучал два раза по переднему колесу и тоже сел. Завёл движок. Машина проехала полметра и заглохла.
     - Э-э-э, плять, чё творит а?
     Со второго раза всё вышло как нельзя лучше. Серик неистово заржал оголив свои лакированные и протёртые от твёрдой и несвежей пищи золотые зубы и на радостях чуть не вырвал руль, держащийся помимо честного слова ещё и на соплях. Серик быстрым и ловким движением откинул на себя козырёк, где на него с внутренней стороны смотрел приклееный изолентой календарик за прошлый год с грудастой особой с широко раздвинутыми ногами и бритой, но татуированной промежностью.
     - На базар еду. Розка сказала костей взять, суп сегодня вечером будет, так-то, из баранины, - сказал Серик повернув свою грязную и давно небритую рожу в сторону старика.
     Касымбай сидел смирно, лишь изредка подпрыгивая на кочках и ухабах и смотрел на дорогу, давно уже не оправдывающую своего названия и не выполняя возложенной на неё задачи. От себя хочу только признать, что дороги в Казахии хуже чем у нас, да и дураков там побольше, от понимания этого становится теплее и приятнее на душе. Старик глубоко вздохнул и поправив кепарик произнёс, громко кашляя прогнившими лёгкими и ловя их вставной челюстью, чтоб потом снова проглотить частицу себя внутрь:
     - Не то уже здоровье, да. Совсем не то. Старый стал. Ха, как змея облезлая...
     - Э-эй, старик, расклеился. На-ка вот, кумыса глотни и на поправку, - опять дико заржа, ну что тут поделать, раз человек он такой, Серик одной рукой, не отрывая глаз от раздолбанной в хлам дороги, достал из под своего сиденья пластиковую помятую полтарашку с синей крышкой и протянул напиток деду. Касым осторожно открыл её и поднёс ко рту. Сделал пару глотков и ему стало хорошо. Захотелось ещё. Но только поднеся бутылку ко рту машина наскакивает на очередную кочку, бутыль подпрыгнув вместе с пассажирами умудрилась испачкать старцу уголки губ и пролить немного своего содержимого на его куртку. Старик сделал благородную трёхэтажную отрыжку и посмотрел на себя. Вместе с ним на него посмотрел и Серик. Молча переглянувшись они весело заржали, а Касым, закрутив крышку и отдав бутылку обратно, принялся оттирать рукавами своей куртки кислое конское молоко, затем достал платок и вытер рот, потом слегка наклонил вбок голову, делая жест вроде "ну надо же такому случиться" произнёс:
     - Да, ради кумыса можно ещё с пяток пожить. Хорош зараза, ети их мать!
     На перекрёстке, когда до кладбища оставалось метров двести, машина остановилась скрипя колодками и оставляя столп пыли после себя. Серик, обежав её спереди, открыл Касыму дверь и помог выбраться нуружу, словно из танка.
     - Держись Касымбай! Тут сам дойдёшь, ну а я дальше поеду. Ну, бывай, поскакал я!
     Серик хлопнул пассажирской дверью и та закрылась с первого раза. Он опять заржал на это:
     - Ух, смотри старик! Сразу закрылась. К добру видать, - весело переливались лучи солнца на его золотых передних коронках. Серик похлопал по двери ладонью и понимающе цокнул языком. Опять нарисовав полукруг сел внутрь и, не забыв пнуть по переднему колесу, просигналил на прощание, резко дёрнулся с места и его копеечный синий силуэт постепенно стал отдаляться, растворяясь в пекле дня.
     Старик пронаблюдал некоторое время за ним, пока тот не скрылся, стоя в излюбленной для кратковременного отдыха позе: расставив ноги на ширине плеч и опершись на трость. Палящее солнце не разрешало путникам задерживаться на одном месте и Касым вынужден был двинуться дальше. Медленно петляя между знакомых и милых ему сердцу памятников и надгробий он по тихому продвигался к своей цели. Каждое из них было как родное и у каждого была своя история захоронения, в которой он принимал участие. Он постоянно ухаживал за заброшенными могилками. Просто так, чтоб они не портили собой убогий местный пейзаж. Да к тому же и просто не было никого, кто сделал бы это за него. Обычно старые, заросшие сорняковой травой и бурьяном ограждения давали понять, что родственников, могущих как-то присмотреть за всем этим давно уже нет. Так они и стоят себе одни-одинёшеньки, наводя смертельную тоску и скорбь вселенского масштаба. Ещё он делал это и от того, что понимал всю безвыходность своего положения так как знал, что после его смерти за его кучкой земли тоже присмотреть будет некому, ведь детей у него не было, а родных не осталось.
     Вот Касым добрался до самой близкой и дорогой сердцу могилы. Эта было могила его жены со знакомыми до боли числами "1932 - 1987", с аккуратно покрашеным в зелёный цвет, цвет жизни, ограждением с узорами. Он сам его сделал, несмотря на то что никогда ранее до этого не сталкивался со сваркой, но тут вдруг научился и вложил в этот труд всю свою любовь и умение. Гранитный памятник правда немного покосился, потому что у него уже не было сил поставить его на место, строго перпендикулярно земле. А из треснутого стекла, прикрывающего пожелтевшую фотографию, смотрело на него знакомое и милое лицо и взглядом своим, своими фотографическими глазами, просило об одном, чтоб муженёк её повыдёргивал сор траву, полил цветы и дал ей что нибудь поесть. Касымбай знал об этом её желании, потому как сам приучил её к этому. Он достал из кармана два плесневелых и засохших пряника, один из которых был к тому же и надкусан. Когда-то ему дала их маленькая девочка, как раз на родительский день. Обычай такой, чтобы помнили и не забывали. Мать этой девочки сказала ей, указав на почиенного старца, что этот дедушка работает сторожем кладбище и часто убирает мусор возле её бабушки и возьми вот и отнеси ему гостинец. Девочка так и сделала, но не сдержалась и откусила немного, думая наверняка что никто этого не заметит. Её можно было понять. Работы в этих краях было мало. Один единственный карьер по добыче железной руды не мог удовлетворить все потребности населения и платили там меньше малого. В таких условиях народ мучался от постоянного безденежья. Касымбай попробовал размять их в руке, но без толку. То ли в руках его не осталось сил, то ли были они чересчур засохшими и он только убрал с них плесневелый налёт. Они весело, со стекляным визгом, опустились на колотую тарелку. А фотографические глаза жены продолжали умоляюще смотреть на него. Касым провёл рукой по очертаниям её лица сквозь стекло со слезами на глазах и словами:


Страницы: [ 1 ] [ 2 ]

Читать также в данной категории: