 |
| |
| | Ой ребяки, эти ощущения не передать и не описать, это настойщий котейл Молотова из гаммы эмоций: адреналина, страсти, похоти, восхищения красивым женским телом и даже романтическим состоянием души. Мы положили Инну на спину я взял ее за ноги и закинул их себе на плечи и вошел в ее шоколадную дырочку, предварительно смазов ее смазкой Контекс , мой "пацан" зашел в ее анал по самые яйца и стал делать круговые движения тазом, а большим пальцем пправой руки тереть ей почасовой стрелки ее клитор. Инна сосала член своего парня, когда он кончил из уголка ее губы потелка струйка его сперым, Инна высосала всю доконца вытянула член из ротика и начала стонать, что бы не испуть соседей Артем засунул ей в ротик ее трусики. Потом мы попробовали войти в ее писб в двоем и представьте у нас это получилось! Хотя Инна была достаточно узкой, но мы двоем засовывали в нее пальцы в ее писб и попку, рстгивали их и фоткали на телефон. | | |
| |
|
| |
| | А немка ревела во всю. Ей было больно, не столь физически, сколько душевно. Нет, русский вовсе не был ей отвратителен. Он даже был предпочтительнее тех остальных, что сейчас были в гостинной. Но зачем!? Зачем так? Потому что они победители? В чем же ее вина? Что она сделала этому молодому солдату? За что? Она бы даже ему отдалась, будь обстоятельства иными. Да, он ей понравился. Молодой, сильный, симпатичный. Но он взял ее силой. Грубо, хладнокровно лишил ее самого дорогого. И самое главное - уталив свою жажду, он бросит ее, как сломанную куклу. Она отвернула голову и горькие слезы ручьем потекли по ее щеке, рассеченной недавним ударом. Малыш снова вошел в нее. | | |
| |
|
| |
| | Геннадию был перевозбужден от того, что он увидел. Он лежал, слушал глухие стоны и шлепки, скрип стола и дрочил. Потом вдруг все закончилось. Раздались звуки застегивающихся ширинок, лязги бляшек ремней, через несколько минут шум закрывающейся двери и тишина. Так как Игорь по-прежнему храпел, Гена осмелел, встал и приоткрыл дверь, в комнате действительно никого не было, только тускло освещал комнату светильник. Он вошел в зал, прошел пары шагов и обомлел. На диване укрытый одним покрывалом от дивана лежал объект его эротических фантазий - тетя Света. Она лежала на спине и громко храпела. Он протянул руку и потеребил её за плечо, проверяя как сильно она спала. Реакции не последовало. Тогда он ещё сильнее потряс её. Храп на время прекратился, но через несколько секунд храп возобновился. Тогда Гена вконец осмелел и решил не терять момента и наконец-то воплотить свои фантазии в жизнь. Он медленно стянул покрывало вниз, и теперь она лежала перед ним абсолютно голая, он мог разглядеть даже самые ее интимные места. Секунду подумав, он робко дотронулся до её груди, так как реакции не последовало, он сжал грудь сильнее, а потом уже с силой мял её грудь. Гена решил использовать свой шанс на сто процентов. Он положил руку на её живот и медленно начал спускаться до самого низа. Геннадий все время поглядывал то на лицо женщины, то в то место где он шарит рукой. Он толком не знал что надо делать, нащупал дырку в промежности и в ввел туда палец. Член его уже рвался наружу и хотел взяться за работу. Тогда он вытащил палец, подошел и обеими руками взялся за её правую ногу, поднял её и оттащил её не много в сторону. Теперь влагалище зрелой женщины смотрело в его глаза с улыбкой разделенных губ. Он почти лег на неё и поместил свой утомленный в ожидании член напротив влажных губ и, оперевшись руками на диван, принял удобное положение, а затем осторожно ввел член во влагалище женщины и начал трахать ее. Он не пытался продлить удовольствие и начал с большой скоростью двигать членом, при этом диван начал сильно скрипеть. Тут он почувствовал тяжесть, прибывающую к его члену и, даже не попытавшись вытащить член, кончил прямо в неё. Кончал он долго продолжая доставать и задвигать член во влагалище. Когда же он наконец излил всё что в нем было, он встал и взявшись обеими руками за левый бок женщины с трудом перевернул её на живот. Но вдруг он услышал шорохи в спальне, где спал Игорь, вероятно скрип дивана разбудил спящего товарища. Геннадий с большой неохотой накрыл свою "жертву" покрывалом и пошел в спальню. | | |
| |
|
| |
| | Она поощрительно покрутила задом и подалась попой ко мне: "Снимай, я подожду, пока встанет" , - глухо сказала она. Я задрал подол платья ей на пояс и потянул к коленям трусики. Взгляду открылась чудесной формы крепкая, ладная задница с родинкой на правой ягодице. Расстегнув брюки, я вынул твердеющий член и прикоснулся им к гладкой шелковистой коже. Через мгновение он был уже в полной боевой. Слегка раздвинув ей ягодицы, я с трудом входил в ее вагину, в которую в этой позе было не так-то легко проникнуть. Внезапно член разом провалился во влагалище, и у меня перехватило дыхание. "Не встает по свистку, говоришь?" - ехидно поинтересовалась она. Она никак не реагировала на мои движения, я не услышал от нее ни единого звука, пока нетерпеливыми толчками накачивал ее. Нравилось ли ей, чувствовала ли она то же, что и я - я не знал и не знаю ответа. Тем временем меня уже пробивало от поясницы до макушки, и через несколько толчков я выстрелил в нее длинно, всадив член на всю глубину. | | |
| |
|
Рассказ №0823 (страница 2)
Название:
Автор:
Категории:
Dата опубликования: Понедельник, 30/01/2023
Прочитано раз: 128545 (за неделю: 20)
Рейтинг: 89% (за неделю: 0%)
Цитата: "Мария, такая... такая вся хрупкая, что так тронула Ваню беззащитностью бёдер озябших, вздымалась сейчас над пигмеем-Иваном, заслоняя собою весь мир. Миром было лишь то, что мог видеть Иван, а Иван видеть мог только ЭТО. ЭТО было - как храм. ЭТО было, как небо - розоватое, влажное, в облачке полупрозрачных волос на белоснежных атласных столбах вознесённое высоко-высоко над пигмеем - над слабым Иваном. И лишь где-то на Западе, там, далеко-далеко, видел Ваня край неба - сферический, матовый, посылающий тень, что скользила благоговейно и нежно, и вечно к розоватому небу - видел он ягодиц полусферы...."
Страницы: [ ] [ 2 ] [ ] [ ] [ ] [ ] [ ]
Так вот - в скрежете старого мира, в женском визге разнузданной склоки (известное дело - жена со свекровью не ладят) на-до-рвался Иван. Да и как же он мог уцелеть-то в хохчущем бешеном ветре, если не было той, что баюкала б сны, его сны в ярких пятнах отъявленного беспокойства. А только и было, что смотрят, как он - хорош, иль не очень.
Надорвался - сорвался в рассуждения эти о "встанет-не встанет". И... тут мы опять возвращаемся в Фрейду. А зря. Ваня не был фрейдистом. И всё, что он чувствовал в это проклятое утро - жизни невыносимость. Смертельность!
* * *
И, в волнах тошноты пересекши задумчивость горькую клёнов, он приблизился к зданию, скажем так, несуразного вида : нечто среднее между бараком и цирком. Грязно зелёное, вовсе лишённое окон, с куполом, ржавчиной жёлто цветущим, оно гармонично вполне дополняло впечатленье погружённости общей в дерьмо. Это был вычислительный центр. Здесь работал Иван, и уместно заметить, что работал он, бля, в самом ж-жерле прогресса. Здесь в неоновом свете, в зелёном мерцаньи дисплеев носились туда и сюда полоумные бабы и, будто сивиллы в раденьи, визжали: "Дубль-три-пи-четыре-э!.. Дубль-три-пи-четыре повисла-а!"
Ваня бочком в полумраке, стараясь в лицо не дышать полоумным сивиллам, прокрался в свой угол. Там сидел уже Санька, жизнь свою молодую прожегший в мерцаньи дисплеев, в диких выкриках бедных сивилл. Нет, не мог он помочь ему, Санька, в то хмурое утро. Но, поразившись равнодушью Ивана пред ликом дисплея, он участливо сунул под нос ему книжку: "На вот, Вань, почитай. Интересно." Уплывая куда-то в волнах тошноты, от себя самого уплывая, подтянул к себе Ваня увесистый том и, раскрыв наобум, уставил в страницу замутнённые мукою очи, и... и стаею гарпий железных ворвалось в неокрепший иванов рассудок : "Архитектура магистрально-модульных комплексов предусматривает создание мультимодульных систем - драйверы, файловая структура..." Сознанье померкло, и, накренившись опасно Пизанскою башней, он рухнул со стула во тьму электронных пространств.
Неожиданно что-то подвинулось, что-то стряслось в нашем сумрачном жерле прогресса : спугнутою стайкой куда-то метнулись сивиллы, заворчали сердито придурки, эти, в общем-то, суки, всё предавшие ради жиренья под сенью прогресса, громко вякнул дурак, жизнь свою молодую прожегший в мерцаньи дисплеев. Всё волною прихлынуло и отступило.
Он навис. Он нагрянул. Он. Ефим. Моисеевич. Баум.
Кто ж он, силы небесные?! Кто он, потрясающий тёмное недро прогресса? - воскликнет читатель. И я вые... нет, давайте-ка скажем - пижоня, так вот мог бы начать:
Мой Баум, добрый мой приятель,
Родился на брегах Волги,
Где, может, пили вы, волки...
Но, господа, передразнивать Пушкина - это паскудство. И хоть Баум достоин поэмы пера познатнее - не чета моему! - делать нечего. Милый Ефим Моисеевич Баум, прости ты меня и позволь посвятить тебе это мычанье на грани возможностей уха.
Ах, Ефим Моисеич, ты принадлежал рецидиву российского романтизма, имевшему место в то время - эпохе двусмысленной, лживой, как и все исторические рецидивы. Тогда это так соблазняло - ЭВМ и туристские песни. Но в тени ЭВМ хитрожопо жирели придурки, а все эти авторы авторских песен не жили ведь вовсе опасно-бессребренной жизнью, о которой так складно и жалобно пели. (В этом - ложь. Ибо если поэт не живёт по своим же словам - лжёт он, этот поэт.) Ах, Ефим Моисеич, хоть и был ты романтиком-рецидивистом и мурлыкал туристские песни, и говорил человеку "старик", ах, Ефим Моисеич, хоть и был ты немного придурком и немножечко ты хитрожопо жирел в зелёном мерцаньи дисплеев, но лживым поэтом ты не был. И пил ты, как пьют только честные люди - радикально и горестно пил ты. Потому-у, потому так близка и была тебе мука Ивана.
Ну, итак, он навис, он нагрянул, Ефим Моисеевич Баум. Неуклюжий, огромный, с повадкой какою-то прямо медвежьей - из сынов реувеновых буйных, видно, происходил он, Ефим Моисеевич Баум. Сильно был близорук он, и медвежьи глаза его из-за роговых полутёмных очков вечно щурились как-то поверх, немытые патлы торчали, и полы шерстяного жакета развевались, мотались в такт грузным шагам. Я же вам говорю, что он был настоя-ащим романтиком-рецидивистом!
Итак, он нагрянул и Ивана из тьмы электронной изъял и на стул усадил, и наполнил пространство совершенно нечленораздельным, но мощным, рычанье-мычаньем. Человек посторонний вряд ли что-нибудь в нём разобрал бы, но привычное ухо Ивана уловило ноты жалости и соучастья. И понял Иван, поперхнувшись рыданьем умиления и тошноты : это ангел-спаситель его простирает над ним шерстяные свои, табачищем пропахшие крылья.
"Не, Ванька, ты брось! Не, ну брось ты! Ты совсем, что ли, скис, а? Ну, вот... Не, ты брось! Не, я знаю... Это те ещё, знаешь, дела! Ну, ты это, старик, ты не дрейфь! Не, ну ты потерпи, старикашка..." - так гудел над ним Баум, овевая его табачищем и медвежьею дланью слегка придавив, - "Не, ты брось!.. Не, поможем мы горю. Ты брось!Всё ведь можно поправить, ы-ы! И тебя вот сейчас мы поправим. Ты понял? Ы-ы-ы-ы, попра-авим!"
Он исчез на мгновенье и вновь появился, держа в заскорузлой огромной ладони майонезную баночку с жидкостью цвета слезы человечьей. И опять загудел, потрясая под носом Ивана сосудом : "Не, ты брось!.. На, нюхни-ка - слеза! Это - в жилу! Не, брось!.. Не, ну брось ты"
Запах спирта ударил Ивану в лицо, и он простонал, задыхаясь : "Ой нет, Моисеич, помилуй - не могу. Не, ей-Богу, это выше моих слабых сил"
"Не, ты брось!.. Не, ну брось ты!" - убеждая Ивана, порыкивал Баум и давил, и давил его лапой. А потом как-то этак неловко согнувшись медведем - медве-едем! - полез под дисплей, сдвинув Саньку со стулом. Санька не пробудился, и Баум прорычал ему снизу : "Не, Сань, ну ты как? Ты нормально?" "Нормально, нормально," - откликнулся Санька, как бы издалека, из далёких и гулких пространств электронных.
Баум - вздыбленным задом вперёд - выполз кое-как из-под дисплея и встал, тяжело отдуваясь. На его заскорузлой ладони, будто на неказистом подносе, помещались : майонезная баночка с жидкостью цвета слезы человечьей, изящная чайная чашка с водой, корка чёрного хлеба и чесночная долька. В мутном взгляде ивановом, полном мучительного беспокойства, всё это представало какою-то дыбой, на которую Баум непременно хотел его вздёрнуть. А Баум давил его лапой и гудел, и гудел : "Не, ну брось... Не, ну брось, это - в жилу! Досчитай до пяти - и вперёд. Это - в жилу! Не, брось, старикашка!"
И Ваня - решился! О, разве убогий язык человечий опишет всю жуть отвращения, всю бесконечность мгновений мучительской муки, пока пламя прозрачное переливалось из баночки малой в желудок Ивана. Как в эпилептической вспышке! И если Магомету в той вспышке - его - открылось всё очарование мира, то Ване открылась вся мерзость его. Помолчим...
Ф-фу-у! Ну, вот, наконец, и свершилась поправка. И вот уже, крадучись, разгорается белое пламя, подымается вверх, расцветает румянцем на ивановых бледных ланитах, и вот уже блеском играет в оживших очах - ф-фу-у, свершилась поправка. И вот уже всё - ничего. Всё, гляди, и устроится в жизни. И попутал же бес со смертельностью с этою утром. Не-ет, ещё поживём мы - так ли, этак ли, а - поживём!
Вот и Баум - медведем медведь, уж казалось бы, что он понять-то способен - а с какою ведь радостью ангельской, чистой созерцает поправку Ивана. Будто чудо великое он созерцает. Вон он, во-он как довольно он щурится, Баум, и чего-то мычит.
"Ну, чего ты прищурился-то, Моисеич?" - говорит, улыбаясь, Иван, - "А? Не слышу... Чего ты мычишь-то? В жилу, а, говоришь? В жилу, в жилу..." Но Баум трясёт головой : мол, не прав ты, не в жилу.
"Это как, то есть, так? Это как же не в жилу?! То есть, что же, ты хочешь сказать, что всё это блужданье на грани блевоты, все страдания эти, вся эта, короче, поправка - не в жилу? То есть, зря, что ли, хочешь сказать? Так за что же боролись-то мы, Моисеич?!" Ивана, конечно, немного ведёт и, конечно, он с Баумом спорит немного, легко так, улыбаясь, он с Баумом он спорит.
Но Баум - он нудный, но добрый он, Баум, к Ивану. И поэтому он объясняет ему : "Не, Вань, не, ты, Вань, брось... Это в жилу... Но тебе бы отсюда исчезнуть. Не, ты брось... Бабы эти, начальство..."
Разводит руками Иван : "Да куда ж я пойду, Моисеич? Мне идти-то ведь не-екуда, бля, Моисеич. И потом, как же так я возьму и уйду? Ведь запишут прогул, Моисеич. Я уж как-нибудь тут, я - тихонько."
Но щурится Баум довольно и давит Ивана медвежьею лапой : "Не, Вань, не, ну ты брось... Это в жилу. Не, брось, я устроил, ты слышишь. Не, брось ты, старик! Ты пойдёшь, старикашка, сейчас в Дом наук и ремёсел."
"Это как же пойду я туда, Моисеич? За каким же, прости, я пойду-то туда, Моисеич?"
Но весело щурится Баум и давит Ивана медвежьею лапой : "Не, брось, я устроил. Устроил я всё, старикашка. Там сегодня проводится эта... как её.. конференция по переводу на новые рельсы."
"Эх ты-ы! Как ты сказал?"
"Научно-практическая... по переводу на новые рельсы. Я тебя записал, ы-ы-ы, делегатом от нашей конторы. Ы-ы-ы. Не, брось... Это в жилу, старик. Это - в жилу."
Страницы: [ ] [ 2 ] [ ] [ ] [ ] [ ] [ ]
Читать также:»
»
»
»
|
