 |
| |
| | Ой ребяки, эти ощущения не передать и не описать, это настойщий котейл Молотова из гаммы эмоций: адреналина, страсти, похоти, восхищения красивым женским телом и даже романтическим состоянием души. Мы положили Инну на спину я взял ее за ноги и закинул их себе на плечи и вошел в ее шоколадную дырочку, предварительно смазов ее смазкой Контекс , мой "пацан" зашел в ее анал по самые яйца и стал делать круговые движения тазом, а большим пальцем пправой руки тереть ей почасовой стрелки ее клитор. Инна сосала член своего парня, когда он кончил из уголка ее губы потелка струйка его сперым, Инна высосала всю доконца вытянула член из ротика и начала стонать, что бы не испуть соседей Артем засунул ей в ротик ее трусики. Потом мы попробовали войти в ее писб в двоем и представьте у нас это получилось! Хотя Инна была достаточно узкой, но мы двоем засовывали в нее пальцы в ее писб и попку, рстгивали их и фоткали на телефон. | | |
| |
|
| |
| | А немка ревела во всю. Ей было больно, не столь физически, сколько душевно. Нет, русский вовсе не был ей отвратителен. Он даже был предпочтительнее тех остальных, что сейчас были в гостинной. Но зачем!? Зачем так? Потому что они победители? В чем же ее вина? Что она сделала этому молодому солдату? За что? Она бы даже ему отдалась, будь обстоятельства иными. Да, он ей понравился. Молодой, сильный, симпатичный. Но он взял ее силой. Грубо, хладнокровно лишил ее самого дорогого. И самое главное - уталив свою жажду, он бросит ее, как сломанную куклу. Она отвернула голову и горькие слезы ручьем потекли по ее щеке, рассеченной недавним ударом. Малыш снова вошел в нее. | | |
| |
|
| |
| | Геннадию был перевозбужден от того, что он увидел. Он лежал, слушал глухие стоны и шлепки, скрип стола и дрочил. Потом вдруг все закончилось. Раздались звуки застегивающихся ширинок, лязги бляшек ремней, через несколько минут шум закрывающейся двери и тишина. Так как Игорь по-прежнему храпел, Гена осмелел, встал и приоткрыл дверь, в комнате действительно никого не было, только тускло освещал комнату светильник. Он вошел в зал, прошел пары шагов и обомлел. На диване укрытый одним покрывалом от дивана лежал объект его эротических фантазий - тетя Света. Она лежала на спине и громко храпела. Он протянул руку и потеребил её за плечо, проверяя как сильно она спала. Реакции не последовало. Тогда он ещё сильнее потряс её. Храп на время прекратился, но через несколько секунд храп возобновился. Тогда Гена вконец осмелел и решил не терять момента и наконец-то воплотить свои фантазии в жизнь. Он медленно стянул покрывало вниз, и теперь она лежала перед ним абсолютно голая, он мог разглядеть даже самые ее интимные места. Секунду подумав, он робко дотронулся до её груди, так как реакции не последовало, он сжал грудь сильнее, а потом уже с силой мял её грудь. Гена решил использовать свой шанс на сто процентов. Он положил руку на её живот и медленно начал спускаться до самого низа. Геннадий все время поглядывал то на лицо женщины, то в то место где он шарит рукой. Он толком не знал что надо делать, нащупал дырку в промежности и в ввел туда палец. Член его уже рвался наружу и хотел взяться за работу. Тогда он вытащил палец, подошел и обеими руками взялся за её правую ногу, поднял её и оттащил её не много в сторону. Теперь влагалище зрелой женщины смотрело в его глаза с улыбкой разделенных губ. Он почти лег на неё и поместил свой утомленный в ожидании член напротив влажных губ и, оперевшись руками на диван, принял удобное положение, а затем осторожно ввел член во влагалище женщины и начал трахать ее. Он не пытался продлить удовольствие и начал с большой скоростью двигать членом, при этом диван начал сильно скрипеть. Тут он почувствовал тяжесть, прибывающую к его члену и, даже не попытавшись вытащить член, кончил прямо в неё. Кончал он долго продолжая доставать и задвигать член во влагалище. Когда же он наконец излил всё что в нем было, он встал и взявшись обеими руками за левый бок женщины с трудом перевернул её на живот. Но вдруг он услышал шорохи в спальне, где спал Игорь, вероятно скрип дивана разбудил спящего товарища. Геннадий с большой неохотой накрыл свою "жертву" покрывалом и пошел в спальню. | | |
| |
|
| |
| | Она поощрительно покрутила задом и подалась попой ко мне: "Снимай, я подожду, пока встанет" , - глухо сказала она. Я задрал подол платья ей на пояс и потянул к коленям трусики. Взгляду открылась чудесной формы крепкая, ладная задница с родинкой на правой ягодице. Расстегнув брюки, я вынул твердеющий член и прикоснулся им к гладкой шелковистой коже. Через мгновение он был уже в полной боевой. Слегка раздвинув ей ягодицы, я с трудом входил в ее вагину, в которую в этой позе было не так-то легко проникнуть. Внезапно член разом провалился во влагалище, и у меня перехватило дыхание. "Не встает по свистку, говоришь?" - ехидно поинтересовалась она. Она никак не реагировала на мои движения, я не услышал от нее ни единого звука, пока нетерпеливыми толчками накачивал ее. Нравилось ли ей, чувствовала ли она то же, что и я - я не знал и не знаю ответа. Тем временем меня уже пробивало от поясницы до макушки, и через несколько толчков я выстрелил в нее длинно, всадив член на всю глубину. | | |
| |
|
Рассказ №0823 (страница 6)
Название:
Автор:
Категории:
Dата опубликования: Понедельник, 30/01/2023
Прочитано раз: 128545 (за неделю: 20)
Рейтинг: 89% (за неделю: 0%)
Цитата: "Мария, такая... такая вся хрупкая, что так тронула Ваню беззащитностью бёдер озябших, вздымалась сейчас над пигмеем-Иваном, заслоняя собою весь мир. Миром было лишь то, что мог видеть Иван, а Иван видеть мог только ЭТО. ЭТО было - как храм. ЭТО было, как небо - розоватое, влажное, в облачке полупрозрачных волос на белоснежных атласных столбах вознесённое высоко-высоко над пигмеем - над слабым Иваном. И лишь где-то на Западе, там, далеко-далеко, видел Ваня край неба - сферический, матовый, посылающий тень, что скользила благоговейно и нежно, и вечно к розоватому небу - видел он ягодиц полусферы...."
Страницы: [ ] [ ] [ ] [ ] [ ] [ 6 ] [ ]
Тут с мукой, способной разжалобить камни, на Евсеича глянув, разрыдалась Мария. На-авзрыд.
Евсеич вздохнул и сказал уже мягче : "Ня плачь ты... Так оно завсягда у людей-то. Слязами тут рази поможешь? Жизнь - копейка, ядри её в корень!" И, это сказав, из-под плаща милицейского вынул Евсеич зелёный сосуд поллитровых размеров (Ваня, впрочем, заметил, что сильно початый). Буквы на этикетке поочерёдно скакали вверх-вниз, как бы изображая коленчатый вал. Напиток, уступавший по крепости спирту, но значительно превосходивший последний по вони, народ называл "коленвалом". Грохнув об стол сосудом, Евсеич сказал повелительно : "Ну, Машь, хорош те ряветь-та. Тащи стаканы. Старика-то хоть эта, помянем."
"Стало быть, его родственник умер... Может, даже отец. Вот он и не в себе и несёт, что попало,"- подумал Иван.
Мария поминать старика наотрез отказалась, но стаканы дала - не стаканы, а чайные чашки. На одной был медведь, на другой - перепуганный заяц. Та, что с зайцем, конечно, досталась Ивану.
"Ну, поехали," - отдал команду Евсеич, -"Бог дал - Бог и взял."
Осушили по чашке, покорчились, строя ужасные рожи, попили водички. И вместе с теплом "коленвала" появилось у Вани к Евсеичу тёплое чувство, и он аккуратно так осведомился : "Он, что же, ваш родственник был?"
"Кто?"
"Покойный."
"??!!" - у Евсеича от изумленья отвисла кирпичная челюсть, -"Гянсек-та?! Ты эта... Ня балуй!"
Мария всплеснула руками : "Барельеф! Я тебе говорила, что что-то случится!"
И понял Иван. Всё он понял : и продажу чудесную пива, и паденье творцов, и явленье Евсеича, и слова "старика-то помянем", и другие слова. И он поспешил извиниться : "Ты, Евсеич, прости. Я, конечно,.. Я глупость сморозил - что, мол, родственник там... Но ты сам понимаешь - в таком состояньи! Это действует, знаешь, на мозг-то."
"Да эта быват," - успокоил Евсеич, -"Уж слыхал я, как вы тут кричали, как узнали-то, значить. Особливо Мария - уж жа-алобно этак. Оно действуить - это уж точно. Особняк, когда эта нежданна, когда будто бы сзади к тябе подбярётся. Так вот, я говорю, вы-то этак, а есть ведь, которые с радостью прямо кричали. Паскудства-то в людях хватат, эта... Знаешь..."
"Да, Евсеич, паскудства-то хоть отбавляй," - согласился с ним Ваня.
А Мария... О, какая же тяжесть с души её разом свалилась - видел это Иван. Как она заскакала, чего-то пытаясь засунуть в пыточной средневековый станок! Переборщила - Евсеич нетрезво заметил : "Машь, чего мельтешишь-то? Да и разнагишалась чегой-то... Прямо эта, гляжу, без чулков."
Но Мария врала уже бойко : "Да жарко, Евсеич. Целый день, знаешь, прыгаю - столько заказов! Несут и несут - хоть проверь по журналу." Евсеич рукою махнул : "И сяводня несуть, ты гляди... Тоже так вот сказать - ни хяр-ра у людей уж святого-то нету!"
А Ивана томила и мучила горечь : "О мой храм, о мой мир, моё небо - Мария!Зачем же так падать,- стенал он в душе, - Зачем же так низко! До лжи этой, в сущности, вовсе не нужной. О, Мария, Мария, зачем ты любовь превращаешь в весёлую сплетню из "Декамерона"! Мария..."
А Евсеич, как будто себе отвечая, сказал : "Ну, да ладно - прорвёмся. Чай, неба на землю ня рухнить." Сказал, как бы даже с опаской, чтоб себя убедить, что и вправду "ня рухнить". Потом, проворчав :"всё ж двянаццать копеек...", засунул за плащ опустевший зелёный сосуд и поднялся : "Ну, спасибо, Машь, за стаканы. Подымайся, зямеля - пора бы и честь знать."
Ваня встал. И увидел мариины голые ноги. И вспомнил, как он поднимался к розоватому влажному небу. И сумасшедшая мысль промелькнула : "А что, если снова!.. Что, если остаться и снова пройти этот путь - восхожденье чудесное к небу! Чтобы снова Мария была моим храмом и миром, и небом." Полыхнули ивановы очи, миг ещё - и он бросится прямо к Марии. Но в глазах её - страх. Но в глазах её - "нет"! Но... Да разве ж оно возвращает нам что-нибудь, время? Нет, оно только гонит и гонит. И понял Иван, что теперь-то и вовсе уж некуда деться. Повернулся и молча пошёл за Евсеичем прочь.
Они вышли из зданья. Было сумрачно, людно - народ возвращался с работы. Темнело. Они зашагали куда-то.
"Так-то, знашь ведь, сказать между нами, оно - ни хрена. Между нами сказать, поважней хоронили. И - живём! Как ты думашь, зямеля?" - донимал Ваню пьяный Евсеич.
"Да я думаю, что ни хрена," - отвечал ему Ваня.
"Я чай, нового выберуть. Можа, и к лучшему... Ты-то как думашь, зямеля?"
"Да кто его знает... Будет новый - гляди, ещё водку отменит," - это так просто Ваня сказал, чтобы что-то ответить.
"Ну уж, это ты брось!" - встрепенулся Евсеич, - "Это ты уж тово - осади! Уж какие бывали - всю Явропу за яйцы держали - ня этим чета! А на водку руки не подняли. Это ты уж тово - осади! Пролятарий подымется!"
"Да куда он подымется? Что ты несёшь-то Евсеич! Задавят."
"Вр-рёшь, зямеля! Не найдётся такой богатырь!" - драматически крикнул Евсеич и, споткнувшись, упал прямо в слякоть, пугая прохожих.
Послышались крики : "Мент нажрался! Гляди, мент нажрался! Переживает, видать, м-мудозвон!"
Евсеич из слякоти чёрной восстал и, угрюмо сопя, языком заплетающимся повторил : "Вр-рёшь, зямеля! Не найдётся такой богатырь, чтобы против, бля, пролетарьята!"
Может быть, воспаряя в парах "коленвала", представлялся Евсеич себе революцьонным матросом перед буржуазной толпой? Может быть. Но нелеп был Евсеич, смешон и двусмыслен, как и все исторические рецидивы, в этой фуражке своей, казырьком почему-то назад. И неслось по-над слякотью улиц осенних : "Мент нажрался! Гляди - мент нажрался! Эй ты, пидор, фуражку-то переверни!"
"Св-волота!" - огрызнулся Евсеич и спросил неожиданно жалобно Ваню : "Чё они?.. Чё они на меня, а, зямеля?"
"Ты, Евсеич, фуражку бы перевернул," - пожалел его Ваня и подумал : "Зачем я ему, дураку, про отмену спиртного сказал!"
Евсеич схватился рукой за фуражку - кирпичного цвета лицо исказилось : "А-а... Да как же я это! Позор-то, зямеля, позор-то! Будто клоун какой - набекрень... А ведь я - лейтянант. Эта - честь ведь моя афицерска." И скупая слеза покатилась по руслам кирпичным щеки : "Как и жить-то тяперя, зямеля?"
"Да ладно, Евсеич, тебе убиваться! Нынче всё - ничего. Видишь, пьяные все, так что, может, никто не заметил."
"А-а... Да... Это верно, зямеля. Нынче, как бы сказать, всясоюзны поминки. Нынче, как бы, амнистия всем, кто нажрался. Ну, щаслива, зямеля. Я, эта, пошёл..."
И, поправив фуражку, Евсеич, как парус под ветром кренясь, удалился.
И остался Иван совершенно один в этих сумерках слякотных, в суете всесоюзных поминок. И опять ухватило за горло : "Ну, н-некуда деться." Все амнистии - не для него, потому что ждёт его, притаившись в безумных глазах материнских бессонных, тоска разделённого мира. Ждёт его в гневном взгляде жены молодой, неприятия полном, тоска разделённого мира. Ждёт его в каждой ноте истошной скандала, что давно уже вырвался из иванова жёлтого дома и бесчинствует в толпах, злорадно и горестно пьющих, всё и вся поминая, и которым ну, н-некуда деться - тоска разделённого мира!
Потому что - куда же пойдёт он, Иван, "коленвала" хвативший усталый титан, сотворивший за несколько кратких мгновений розоватое небо и храм на атласных столбах - целый мир сотворивший любовью - и за несколько кратких мгновений потерявший и небо, и храм. После ЭТОГО что же - приходить школяром, приспустив виновато штаны, на суды ежедневные "встанет-не встанет"? Так, что ли?!
"Всясоюзны поминки..." По кому - по Лицу? По Генсеку? Дур-рак ты, Евсеич! Умер мир, чудный мир, только что сотворённый Иваном любовью, его сумасшедшим полётом куда-то за грани. "Всясоюзны поминки..." По кому? По Лицу? По Генсеку? Он был, что ли, всесильный титан, управляющий судьбами мира?! Дур-рак ты, Евсеич! Он висел в пустоте. И рассыпался прахом. И выметут прах - и останется место пустое.
Пойми ты, Евсеич, я, я - всесильный, но смертельно усталый титан. Я дышу тяжело перегаром и болью. Миллионом нервущихся нитей привязан я к миру, и стоит, стоит только мне дёрнуться неосторожно - и что-то сломается, рухнет, что-то вскрикнет, умрёт в этом мире. Понимаешь ты это, Евсеич? Потому-то и смотрите вы на меня - мать, отец, Баум, жена молодая, Мария и ты, ты, Евсеич, в своей милицейской фуражке, козырьком почему-то надетой назад, и все, все - весь мир, что привязан ко мне миллионами нитей и боиться упасть. Потому-то и смотрите ТАК вы, потому и таится в глазах ваших жалких тоска разделённого мира.
Потому и боюсь я шагать во весь рост, широко, а крадусь осторожно, нелепо - шутом, кривоватым каким-то поскоком. Потому что сильнее меня моя жалость. А ты говоришь "всясоюзны поминки". Дур-рак ты, Евсеич!
Он свернул в тёмный сквер, тяжело опустился на мокрую лавку - вот когда уж действительно это накрыло его, это - жизни невыносимость. Смертельность! Он со стоном схватился за сердце и... и нащупал там Баума дар - задремавшее пламя, майонезную баночку с жидкостью цвета слезы человечьей.
Страницы: [ ] [ ] [ ] [ ] [ ] [ 6 ] [ ]
Читать также:»
»
»
»
|
