Рассказ №12641

     Она текла так, что на простыне под ней уже расплылось тёмное пятно. Ухмыляясь, он легонько провёл пальцем по набухшим, блестящим от смазки губкам, и она в который раз подалась ему навстречу, пытаясь насадиться на палец, но он вовремя отвёл его, и она в который раз отчаянно замотала головой, беззвучно шевеля губами. Самыми кончиками пальцев он поводил по окружности сосков, которые уже полчаса торчали дыбом, изнывая в сладком предвкушении. Она в который раз попробовала отстраниться от сводящих с ума прикосновений, но деться ей было некуда - верёвки держали крепко. Ей оставалось лишь корчиться, истекая смазкой, и в тысячный, миллионный раз пытаться извлечь из его легчайших прикосновений то самое, заветное, после которого будет можно забиться в долгожданном оргазме. Но он слишком хорошо знал её тело, и был слишком искушён в таких ласках, чтобы это допустить.
     Она лежала перед ним совершенно голая, и её заведённые за голову руки, связанные в запястьях, были прихвачены к изголовью кровати, а ноги, раздвинутые полутораметровой распоркой в лодыжках, были примотаны другой верёвкой к изножью. Он уже помыл её, и её гладко выбритая, ухоженная щёлочка снова была готова к очередному сеансу сладкой пытки. Сладкой только для него, конечно. Он легонько подул на багровый, умолявший об оргазме клитор, и она, снова дёрнувшись, исказила лицо в гримасе бессильного гнева. Губы её, шевелясь, слали ему одно проклятие за другим, и он в очередной раз порадовался, что вырезал ей голосовые связки ещё год назад - за такие слова пришлось бы устроить ей хорошую порку, а ему было лень.
     Он посмотрел на экран телевизора, где та же самая женщина, что лежала сейчас перед ним, сидела на кровати и пыталась хоть как-то проникнуть дрожащими руками под надёжную сталь пояса верности. Он видел, как она, бросив на секунду эти попытки, снова пытается потереться закованной в металл щёлкой о спинку кровати, об пол - безо всякого успеха, но с неослабевающей (тогда ещё) надеждой. Он снова представил, каково это - месяцами не видеть ничего, кроме стен подвала и нескончаемых порнофильмов на экране, не имея возможности выключить их, не имея возможности отвлечься на что-то ещё, и, конечно же, не имея ни единого шанса утолить возбуждение - и почувствовал, как начинает возбуждаться сам. Он видел, как женщина на экране пытается массировать себе соски, чтобы разрядиться хоть как-нибудь, но уже знал, что это ей не удастся, как не удавалось все эти годы. Он уже видел эту запись - она была любимой в его коллекции.
     Он лёг с ней рядом, поглаживая себя по начинающему вставать члену и любуясь её гибким, стройным, надёжно обездвиженным телом. За годы, проведённые без солнца и свежего воздуха оно, хоть и заметно побледнело, но не утратило ни грамма былой красоты. Он легонько провёл рукой по полным, налитым грудям, спустился вниз по плоскому животу и пощекотал ей внутреннюю сторону бёдер. Она снова конвульсивно дёрнулась, возбуждённая до невыносимого предела, ненавидя его дразнящие прикосновения и одновременно страстно желая их больше всего на свете.
     - Жаль, что такая вкусная самочка так не любила секс со своим мужем, - вздохнул он с притворным сожалением. - Жаль, что она так любила секс с его лучшим другом. Неужели он так же хорошо знал твоё тело? Неужели так же умел доставить ему удовольствие? У него ведь даже член был меньше моего. Неужели оно того стоило?
     Она смотрела на него с ненавистью, кусая навеки немые губы. Он в который раз пожалел, что поторопился и сразу кастрировал этого недоумка - с навеки закованным в пластик или сталь членом он бы составлял сейчас его супруге достойную пару. Жаль, что его пришлось убить поэтому так быстро. Он не раз подумывал о том, чтобы поймать и поместить в этот подвал кого-нибудь из бывших партнёров своей гулящей жены, но понимал, что это было бы уже не то. Пусть он был и не самым законопослушным врачом на свете, но свои принципы у него всё же имелись.
     Он снова вернулся к ласкам наэлектризованного тела распростёртой перед ним женщины, поглаживая её то под грудью, то над лобком, то с внутренней стороны бёдер. Она продолжала беззвучно стонать и выгибаться, а он, глядя на собственный, уже эрегированный член, в который раз пожалел, что не может как следует, от души ей сейчас засадить прямо в истекающее смазкой влагалище. Несмотря на то, что её анальное отверстие было доступно ему в любой момент времени, он иногда тосковал по старому доброму вагинальному сексу. Жаль, что нет способа сделать так, чтобы она не кончала во время секса, продолжая чувствовать неутолимое возбуждение. Жаль, что искусство хирурга имеет свои пределы. Жаль, что нельзя сделать её наказание идеальным.
     Наконец он почувствовал, что готов, и, поднявшись, подложил ей под голову подушку. Она автоматически открыла рот, и он ввёл туда член, прикрыв глаза и отдавшись на волю её умелого языка. Пожалуй, этим он гордился больше всего - тем, что смог воспитать из неё такую хорошую соску. Интересно, получает ли она сама от этого удовольствие - заглатывая и облизывая член своего мужа, не имея никакой возможности извлечь от него запретный оргазм. Делая минет человеку, который обрёк её на вечную пытку половым воздержанием.
     Раз за разом глотая сперму человека, который навсегда лишил её доступа к собственным интимным местам. Впрочем, это не имело значения. Всё равно после стольких умело применённых наказаний ей не оставалось ничего другого - если она не хотела подвергнуться очередному из них. Но этого она сейчас явно не хотела. Сейчас она хотела только одного - и, не в силах получить желаемое, всё насаживалась и насаживалась своим хорошеньким ротиком на его внушительный член, которому совсем скоро предстоит побывать в её хорошенькой попке. А может, и не предстоит. Он ещё не решил.
     Тем временем запись на экране приближалась к своему кульминационному моменту, который он так любил. Сходя с ума от возбуждения, вызванного бесконечной порно-трансляцией (и совсем-совсем небольшой дозой определённого вещества в каждодневной еде) , обнажённая женщина на глазах превращалась в самку, в дикое животное, в сгусток нервов, мечтающий только об одном - взорваться в диком, невообразимом оргазме. Но пояс верности был сконструирован для этого слишком хорошо. Блестящая сталь была слишком крепкой, чтобы её можно было погнуть или сломать голыми женскими руками. Резина по краям слишком плотно прилегала к воспалённой коже, чтобы проникнуть под неё пальцем.
     Замочки спереди и сзади невозможно было сорвать, содрать или сгрызть - их можно было открыть лишь ключом, который находился от неё сейчас очень, очень далеко. И, осознав это, женщина на экране сорвалась. Только что она, кусая губы, сидела на кровати, раздвинув ноги и пытаясь хоть как-то доставить себе удовольствие - и вот она уже, раскрывая рот в беззвучном вопле, колотит кулачками бетонную стену, вот она уже срывает с постели простынь и рвёт её пополам, вот она швыряет подушку на пол и, подбежав к телеэкрану с мелькающими там обнажёнными членами, пытается разбить его. Конечно же, с заключённым в небьющийся плексиглас экраном поделать ничего невозможно, и она, скорчившись на полу и обхватив двумя руками закованную в сталь промежность, начинает захлёбываться в беззвучных рыданиях - как раз тогда, когда он, застонав от наслаждения, начинает выстреливать спермой в тёплый, мягкий, раскрытый перед ним рот.
     Кончив, он некоторое время лежал рядом с женщиной, слушая её тяжёлое дыхание и скрип верёвок на её запястьях. Затем, решив, что для анального секса у него сегодня нет настроения, он поднялся с постели и, не оглядываясь, пошёл к душевой кабинке, стоявшей в углу подвала. Было непросто оборудовать это место так, чтобы оно отвечало всем запросам, но потраченные усилия стоили каждой вложенной копейки. Здесь можно было есть, мыться, совершать туалет и ухаживать за собой, но нельзя было сбежать отсюда через толстую железную дверь, и ни один звук не вырывался за пределы крепких бетонных стен. И, конечно же, нельзя было получать оргазм - равно как и просто прикасаться к собственному влагалищу. Надо было думать головой, прежде чем, будучи на свободе, пользоваться им таким безответственным образом.
     Помывшись и насухо вытеревшись её полотенцем, он вышел из подвала, не став развязывать женщину и даже не оглядываясь на неё. Он знал, что, как только он уйдёт, она начнёт извиваться что есть силы, пытаясь выпутаться из верёвок и прикоснуться наконец к своей истекающей соком дырочке собственными руками - теперь, когда никого рядом нет, и когда она не заперта в хромированную сталь. Но так же хорошо он знал, что это ей не удастся - лишь ещё больше распалит её жажду и заставит разразиться лишь новыми неслышимыми проклятиями. Удивительно, как быстро женщину лишают достоинства какие-то мягкие, даже не всегда заметные снаружи складочки кожи между ног.
     Хотя это всё-таки средневековье, конечно, все эти пояса верности. Ему нравилось смотреть на её голенький лобок, на её вечно мокрую щёлочку, поэтому в последнее время предпочитал лишь связывать её так, без пояса. Эх, если бы можно было сделать как-нибудь так, чтобы убрать пояс верности насовсем, но лишить её шанса потрогать себя руками...
     Внезапно он остановился на полпути, осенённый идеей. Почему бы не убрать из этого уравнения руки? Ей, и тем более ему, от них нет никакого прока - только лишняя забота о маникюре. Он представил себе её тело с ампутированными по плечи руками и неожиданно понял, что его это заводит. Конечно, придётся мыть её самому, но так даже интереснее. Это ещё сильнее унизит её, ещё сильнее даст прочувствовать безнадёжность своего положения... Можно обрезать даже не по плечи, а чуть выше локтей. Да, так даже лучше. Интересно, можно ли будет достать такой культяпкой до собственного клитора?


Страницы: [ 1 ] [ 2 ]

Читать также: