 |
| |
| | Вдруг он почти молниеносно сполз по моему телу вниз и оказался на коленях, держа только мои ладони, опустив голову и прося быть его. Я опустилась напротив него на колени, продолжала целовать его, шептать что-то ласковое, успокаивать, но он казалось, не хотел ни на что реагировать, его колотило. Я пыталась объяснить, что не могу так сразу (наверное, намекая на то, что после первого поцелуя должно пройти сколько-нибудь дней, коль уж не недель). В общем, когда я сказала "Да", он крепко обнял меня, поднял на руки и отнес в машину, сел за руль, и привез к себе домой. Мы вошли в квартиру, я остановилась в нерешительности, первой мыслью было..."А не уйти ли сейчас и срочно?!" Но он подошел вплотную, прижался всем телом, и мне захотелось только одного - растворится в этом тепле и нежности. Даже не помню, как оказалась на кровати в спальне, как он ласково постепенно раздел меня. Первая близость была сумасшедшая, один оргазм сменялся другим, более сильным и ярким, я перестала себя контролировать, потерялась во времени и пространстве, не могла понять, где край кровати, с какой стороны окно, где потолок, а где пол. Казалось, под самой кожей текут струйки блаженства, выплескиваясь с кончиков пальцев. Казалось, голова лопнет, от нахлынувшей волны блаженства, а волна вдруг отступала, пробегая по всему телу к самым ступням, и возвращалась обратно. Даже не знаю, двигалась я или просто лежала, парила ли над кроватью, или летала среди звезд...Очнулась я на мягком, слегка влажном от пота, Володином плече, он нежно перебирал мои волосы, что-то тихо шепча. Я посмотрела в его глаза, а он ясно прошептал..."Если б я знал, что ты такая, то не потерял бы три года ... Я улыбнулась..."Это значит, тебе понравилось?" Он прижал меня к себе и прошептал..."Королева, выходи за меня замуж" Через месяц, как положено после подачи заявления, он подъехал к моему дому на своем джипе, и мы поехали жениться. Расписали нас минут за пятнадцать без лишней помпезности и условностей. По пути в ресторан он заскочил в цветочный магазин и вышел оттуда с горшком, в котором пушистились два кактуса, украшенные всякими рюшечками и ленточками..."Я знаю, как ты относишься к розам, но я не могу оставить тебя без букета..." | | |
| |
|
| |
| | Тебе так приятно? и ласки языка и то,что можно,подчинившись мужской грубой силе, отдаться и быть беспомощной и развратной перед своим любимым мужчиной? Я ведь любимый? и язычком быстро с нажимом по твоему пульсирующему бугорку и губкам внизу... Громче...так значит будешь любить и слушаться всю свою жизнь? и делать все,что тебе прикажу? Чтобы не придумал и как бы тебя захотел? И язычек тебе на всю длину у входа в пещерку...и потрахать им тебя в мокрющую дырочку, видя как она от этого течет все сильнее. | | |
| |
|
| |
| | Внезапно она перестала гладить мне ногу и, взяв другой чулок, закатала его и сказала, чтобы я вытянул другую ногу. Когда я это сделал, то снова почувствовал, как и по этой ноге очень медленно, миллиметр за миллиметром, поползла вверх по ней паутинка телесного капрона, делая и её гладкой и красивой. Надев чулок на эту ногу, Оля начала гладить и её, тем самым создавая мне, приятные ощущения от которых мой писун ещё более увеличился и даже встал вертикально вверх. Немного погладив меня по ноге, Оля встала и сказала, чтобы я донадел колготки. Я встал и натянул колготки на свою голую попу и яички, а писун оказался прижат к животу колготками. Да в этих колготках я чувствовал себя почти голым, так как их паутинка капрона была очень тонкая. Только при касании я её чувствовал, поэтому я стал гладить свои ноги и попу, чтобы мне было приятно их носить, одновременно разглаживая складки на колготках. | | |
| |
|
| |
| | Пока поднимались к нему, я запоздало стала задумываться над тем, почему вдруг он меня пригласил к себе, и правильно ли было с моей стороны соглашаться. Правда думать было уже поздно, т. к. мы стояли на пороге его квартиры, и он приглашал меня в комнату, как-будто так и надо. Я присела на уютный мягкий диванчик, а он принёс ещё бокальчик вина, себе и мне. Отказываться было неудобно, хотя я отлично понимала, что для меня сегодня слишком много алкоголя и на этом надо обязательно остановиться. Он вёл себя так, словно я не его студентка, а он не мой преподаватель, что меня смущало. Затем он сел рядом со мной и приобнял. Стал говорить, что я ему нравлюсь уже давно, что я красивая и т. д. У меня возникло подозрение, что он такое уже говорил не раз другим девушкам. В тот момент Серёжа, мой однокурсник, показался мне самым близким парнем, и я очень хотела, чтобы он оказался тут рядом. Он хоть и не был таким опытным, и я его не очень тогда воспринимала, как мужчину, но преподаватель мне не нравился своей расчётливостью, самоуверенностью, и нахальством. В какой-то момент я сказала, что мне пора идти. Он не стал меня уговаривать остаться. В тот момент у меня уже не было никакой симпатии к нему, я будто бы увидела его настоящего, и романтическая окраска полностью исчезла. Мне очень хотелось уйти из этой квартиры, как можно быстрее, я понимала, что никогда в неё не вернусь. Что я немедленно сделала. Вышла из подъезда и быстрым шагом пошла на остановку. Быстрым, потому что у меня была ещё одна проблема: я вспомнила, что так и не сходила в туалет! Настроение было подавленное, стало как-то не по себе, это было моё первое разочарование. Мне было невдомёк, что это лучше всего, когда разочаровываешься в человеке, не потратив на него часть своей жизни. Я же потратила на него только часть дня, и мне этого вполне хватило. Зато, каким хорошим и милым парнем мне теперь казался Серёжа. С такими размышлениями я пришла к остановке и стала ждать. | | |
| |
|
Рассказ №1558
Название:
Автор:
Категории:
Dата опубликования: Понедельник, 17/04/2023
Прочитано раз: 54589 (за неделю: 6)
Рейтинг: 89% (за неделю: 0%)
Цитата: "Тут Мурка опять ненароком-то левою грудью Ивана коснулась - и его будто током пронзило, и сердце его застучало сильнее, отвечая другому такому же сердцу, что билось под муркиной левою грудью. И уж не владея собою, лишь движеньем ведомый безумной несытой души, подался он к Мурке и впился в её алый рот несытым, как сам, поцелуем. Горячее муркино тело под тонким халатом повторило покорно все изгибы иванова тела - каждый малый изгиб, каждый шрам, впадинку каждую тела заполнила муркина плоть. И желая м-мучительно с плотью муркиной слиться в одно, всё сильнее впивался Иван в её алые губы и всё крепче её он к себе прижимал - как неистовый реаниматор! - будто Мурку хотел удавить он и после вдохнуть в неё новую жизнь - иное дыханье!..."
Страницы: [ 1 ] [ ] [ ] [ ]
В.Попову посвящаю Вов-ва-ан! Да ты: Помнишь ли ты то сиянье?! Когда мы на Пасху, напившись, как водится, вдрызг, возвращались в ночлежку сквозь Севера чёрную ночь. А? Ты помнишь? И ещё я упал, поскользнувшись на подтаявшем днём и схватившемся ночью апрельском снегу. Да, упал я лицом прямо в кучу шершавого снега весны и лицо ободрал. А? Ты помнишь, ты помнишь?!
А ты помнишь, Вован, почему-у я упал? А? Вот то-то! Потому что сияло сиянье, и шли мы, нетрезвые очи подъяв к мерцавшему таинством чёрному небу. Ты помнишь, Вов-ва-ан?! А? Ты помнишь ли, что это было?
О-о, бред трепещущий небесный тяжёлой коченеющей земли! Мечта дрожащая пространств недвижных ледяных бескрайних. О как хотели бы они преодолеть проклятье притяженья и претвориться в этот диамант, играющий сияньем зеленовато-бледно-голубым на ба: на бархате полярной чёрной ночи.
А я теперь на юге - далеко-о: На юге: Дважды в день пересекаю пустыню - эти самые пески и камни, где ступали стада устойчивого в вере Авраама, сам Авраам и Иисус Христос. Здесь где-то Он сидел на жёстком камне в зловещем мёртвом мареве пустыни. Сидел тут и алкал, и горько думал.
Я далеко теперь, и если вы хотите, чтоб я вернулся на далёкий Север - о, лишь в мучи: в м-мучительной м-мечте! - и щедрою рукой откинул полог, метелью дикой сотканный из искр, холодным голубым огнём горящих, что я могу? Такое-то пространство, такое-то безвременное время способен разве жалкий человек, как я - куда глаза глядят сбежавший - пересказать, представить, показать? Я лишь могу немного приоткрыть тот, голубым огнём горящий, полог и дать вам заглянуть туда, туда:
* * *
Вес-на-крас-на! И к нам приходишь ты - и тает снег, и чаще сердце бьётся, и девушки становятся добрей!
Весна-красна! Откуда ты такая - жа-ланная?! И к нам приходишь ты.
А мы - мы улетаем от тебя. Как птицы чёрные - в уродливых бушлатах. За пазухою пряча самогон, куда, куда, куда мы улетаем от добрых девушек и от тебя - Весна-красна?!
Такая наша доля - бродяжья, чёрная - за дли-инным, бля, рублём, Весна-красна, опять мы улетаем. На дальний Север, где ещё зима. На самый, самый, самый Крайний Север.
Там хлябь болот. Там твёрдой нет земли. И, друг мой, там нельзя сортир построить обычно - вырыв яму. Нет, нельзя.
Поэтому сортиры строют так : на хлябь болот кладут огромну бочку - цистерну, а не бочку! - да, кладут и подпирают, чтоб не укатилась. А над цистерной строют из досок скворешник этакий, открытый непогодам.
Сортир готов - па-жа-алте, господа!
Сортир готов - он высится над тундрой избушкою на курьих ножках: Нет: Пожалуй, не избушкою, а - храмом! Суровым храмом Северного Ветра.
О господа! Не говорите всуе два этих слова: "Север" и "Зима".
Зима-а: До дна промёрзла хлябь болот. Ломается металл. Простёрлась тундра в морозном фантастическом дыму. А тут - урчит живот и низко давит на всё высоко-гордое в тебе. И просто: Просто некуда деваться.
Вот час урочный бьёт - и ты выходишь под чёрное искрящееся небо в звенящий космос тундры. И идёшь. И, не дыша уже почти, восходишь во храм по шатким ледяным ступеням. И замираешь на скрипящей плахе.
Изысканным червонным серебром замёрзшее дерьмо блестит, играет, и молча тундра смотрит на тебя мерцающими белыми глазами.
Спасенья нет. Куда-то вниз летит - к чертям собачьим! - рвущееся сердце, и слабая дрожащая рука несмело гладит круглый лёд застёжки:
Вот ты спускаешь ватные штаны. Сжимаешь зубы: И Полярный Ветер тебя за яйца тёплые берёт ладонью ледяной и крепко держит.
И в этот бесконечный судный миг всё прошлое пройдёт перед тобою предсмертным расплывающимся сном. И запредельный необорный хлад оледенит такой тоскою душу!..
И ты прошепчешь: "Господи, помилуй" - в морозную дымящуюся мглу.
* * *
О невозможнейшая из невозможных любовей моих! Никогда: Н-никогда я тебя не увижу! - возвышенно-горестно думал нетрезвый Иван и глотал он при этом нетрезвые горькие слёзы, - Я целую - в преступной м-мечте! - твою рыжую лилию, ту, расцветшую мне лишь однажды: О-о! Н-ненаглядная, бля, ты моя!
Так вот стилем высоким - не низким! - декламировал горько нетрезвый Иван в пустоте дребезжащей вагона. Плыл, качаясь, вагон - между ночью небесной и тундрой заснеженной плыл он, в этом космосе окоченевшем между чёрной равниной и белой равниной. Плыл вагон, и в его пустоте дребезжащей плыл Иван всё на север, на север, на север.
Плыл Иван и подробности ночи вчерашней вспоминал и глотал он при этом нетрезвые горькие слёзы. Плыл Иван по последней, по крайней железной дороге, за которой уже ничего - только тусклая тундра да вечные льды. Из Когалыма он плыл в Уренгой.
Когалым, Уренгой: О варварские эти имена, ханты-манси-пермяцкие такие - песец пролаял вас, проверещала векша, провыла-просвистела вас пурга. И кто уже заглянет в ваши души, поруганные спиртом и железом, ранимые и мягкие, как мох? Кто вам подставит добрые колени, чтоб в них уткнуться грустной тёплой мордой? Кто вас потреплет нежно по загривку, навеки верность зверя полюбив? Увы, уже никто: Но после всех судов - Последних, Страшных - после войн священных Господь наш Иисус вас назовёт и всех зверей и маленьких людей вернёт вам, и в блаженной белой тундре вы вечно будете любить друг друга.
Но, однако, вернёмся к Ивану - чего же он так убивался? О чём горевал безутешно? А бы-ыло с чего:
Вечерком накануне сидели вот так в занесённом по крышу балке. Пили чай - говори-или. Подвывала тихонечко вьюга. Выпить нечего - ску-ушно ребятам. Тут-то Ванечку бес и попутал. Как? А так, значит:
Му-урка приходит - ры-ыженькая такая, ми-илая, сла-аденькая - ла-астится. Вот бы Ване сказать ей: нет, мол, Мурка, и всё - извини, мол. Да Мурке-то - как ей откажешь? Она - вон ведь какая она. Она так прямо - за руку лапкой брала и коготком, коготком - по ладо-они. А глазки у Мурки - не глазки, а о-очи. А в очах-то - исто-ома. А шёпот-то, шёпот: "Ва-анечка: Буты-ылочку: Де-евочки придут: Посиди-им:" Так мурлыкала Мурка. Ко-ошечка она. Сказала - как полизала. И прибавила,как ночевать оставила - губками ухо щекотнула: "Ва-анечка:"
И-и-и - уж Ивану чай не чай. Шарф в зубы, одна нога тут, другая там - па-анёсся сквозь пургу да сквозь ночь по посёлку: "Чи-чи-га-га-а!"
Зимняя ночь на Севере - чёрная ночь. И пурга тут же след заметает: был человек - и нету его. И глу-ухо. И в душе у Ивана пусто, тревожно и звонко. Ничего не осталось - ни матери, ни отца, ни жены, ни дитя, ни дома, ни прошлого - а только губы муркины ухо щекочут: "Ва-анечка:" И так вот: "А пропади оно пр-ропадом всё!" И: "Будь оно что будет - а я Мурку хочу!"
Бежал Ваня и нос к носу с Валькой столкнулся. Валька - перевозчик. Всё у него схвачено, и все ходы-выходы он знает. И живёт Валька в отдельном балке с бабой и бабу меняет, когда захочет. Лафа ему - на особом он, бля, положении! Одно слово - перевозчик. А сейчас выполз из балка покурить.
"Ну, Ванька, куда несёсся?" - "Известно, куда:" - "А-а-а: С Вовкой, что ли, вы там?.." - "Да нет, Валь: Меня: Э-э: Мурка попросила." - "Му-урка?! Ла-адно, Иван, брось ты это! Армян-то узнает - живьём закопает!" - "Я знаю. Да уж обещал - неудобно." - "Какое там, Вань, неудобно! Это выпросишь, а не стоит - неудобно. А тут-то чего? Скажи ей, мол, нет - не достал, мол. Ты брось это, Ванька. Какое уж там неудобно! Чай, жизнь-то дороже." А Ваня ему лихорадочным шёпотом снова своё: "Да Валь: Я уже обещал: Понимаешь?"
"Да я понимаю. Мурка - сла-адка она. Ни с какой не сравнить. Слышь ты, Вань, я тебя тут Армяном пугнул: А ведь, знашь ты, что самый-то страх не в Армяне."
"А в ком же, Валь, самый-то страх?"
"Самый страх-то - он в Мурке!"
"Да какой же в ней страх?"
"Чаровница она! Чаровни-ица: Слушай, Вань, я тебе расскажу. Как-то с девками-то выпивали - повари-ихи там разны, а из мужиков я один.
И Мурка была - за столом мы с ней рядом сидели. Жа-арко нам - выпиваем. И Мурка одета легко - так, халатик один, да и только. Жар какой-то исходит от ней. Как в парной, знаешь, Ванька, на каменку плещут настой, и тебя обдаёт травным духом горячим. Вот так и от Мурки - погляжу на неё, и обдаст меня жаром и духом травы колдовской, и хужей, чем от водки, пьянею.
А Мурка-то чует, з-зараза, и со мною играт, а в глазах-то у ней бес - бе-ешеный. Потянулась, как будто бы надо чего на столе, и грудью одною мне на руку прямо легла. Прямо чувствую, Ванька, её я : как шар надувной - и упруго и мягко! Отпрянула, будто случайно задела: "Ой, Валя, прости!" А сама в ухо шепчет : "А прия-атно, признайся, Валюша:" Нагнулась ко мне, в глаза снизу заглядывает и сме-ётся. А на халате две верхние пуговки не застёгнуты - разошёлся маленько халатик. И вижу я, Ванька,.. - валькин голос осёкся, и шёпотом сиплым не говорил, а вопил он куда-то в пургу, - и вижу я муркины груди такие: такие: я вижу до самых: до розовых, бля, ободков: Ах-хере-еть, Вань! Ну, тут уж я, бля-а, распалился! За плечи хватаю при всех: "Идём, - говорю ей, - ко мне!"
Страницы: [ 1 ] [ ] [ ] [ ]
Читать также:»
»
»
»
|
