Рассказ №24882

     Киевские князья со временем стали уделять особое внимание Оленичам, назначая из здешних окрестных тысяцких, доверяя им сбор оброка с соседних земель, его хранение и передачу в княжескую казну.
     
     Шли поколения славянские роды, что жили по соседству с Оленичами смешивались, рассеивались по Киевской земле, теряя родовую родственность и корни, чувствуя себя уже больше РУССАМИ, нежели членами какого-то маленького рода. Но не Оленичи. То ли потому что, оленичи были заперты на своём острове от внешнего мира, живя здесь крайне обособленно по славянским меркам, или потому что, старейшины рода привыкли держаться так обособленно и настороженно с другими славянами, но оленичи никогда не чувствовали себя частью большого славянского союза, именуемого РУССАМИ или РУСИЧАМИ. Хоть и служили они верно киевским князьям, посылали своих сынов в их дружины, когда князья ходили воевать, и помогали оборонять Киевскую Русь от ворогов, и вроде бы сами были славянами, и по виду ничем не отличались от других славян, и были они такие же крещённые, православные, но в душе они всегда оставались оленичами, - и своих старейшин ставили превыше хоть самого киевского князя, а законы рода выше законов Киевской Руси.
     
     Так оно и шло из поколения в поколение. За эти поколения только дважды старейшины Оленича пошли навстречу внешнему миру. Первый раз, когда приняли православное крещение и пожгли своё перуново капище. Но тут уж никак. Слишком уж крут был на расправу князь Владимир с противниками строить храмы Христа. Храм возвели огромный белокаменный с медными куполами, но с той поры все священники в этом храме были только из старейшин Оленича. Митрополит Киевский с этим предпочитал не спорить, ведь оленичи были истыми христианами и приносили в церковную казну щедрую десятину.
     
     Второй раз это случилось, когда старейшины запретили мужчинам брать себе в жёны женщин из оленичей. Но тут уж ничего ни попишешь. Старейшины боялись кровосмешения. За многие поколения на острове все стали друг другу чуть ли не двоюродными братьями и сёстрами.
     
     В тот год Игорю исполнилось пятнадцать. В тот год на Киевскую Русь пришли половцы. . Старейшины Оленича в своих летописях назвали этот год Чёрным.
     
     ***
     
     Игорь не знал, что делать. То ли гордится своим ратным подвигом и похвалой самого тысяцкого Микулы, то ли радоваться тому, что тысяцкий сдержал своё слово, не смотря на юный возраст Игоря и выделил обещанную долю, которую обещал воину, что выследит отряд поганых. .
     
     Сеча была жуткая. Половцы рубились не за жизнь, и не собирались отступать, хоть руссы и накатились на них внезапно из темноты. Там у реки почти всех поганых и порубили. Игорю в этом бою тоже досталось. Не сильно, но всё же болезненно. Вражеская сабля неверно отражённая самим Игорем скользнула по его груди, прорубила кольчугу (спасибо оленичам, - своих сыновей на ратное дело без доспеха никогда не отпускали) и оставила рану через половину груди. Уже после боя сотник оленичей в войске тысяцкого Микулы Лют Косолапый аж крякнул, покачал головой, и добавил, что, мол, если бы не кольчужка не быть бы Игорю живым, и задал крепкую взбучку игоревому десятнику Сирому. Не то, что бы у оленичей так уж было принято переживать за своих сородичей, и даже не потому, что Игорю было всего шестнадцать и для него это был первый поход. В шестнадцать лет мужчина у оленичей считался уже молодым совершеннолетним мужем. Но с Игорем здесь был особый случай.
     
     В Чёрный год погиб отец Игоря сотник Олег. И, кроме старшего Игоря у него осталось ещё двое детей, сёстры Игоря, - Маша и Дарья. Так по определению оленичей Игорь сразу стал кормильцем своей семьи, своей матери и сестёр. К тому ещё в тот год погиб родной младший брат отца, спустя меся умерла его жена, и они с матерью по законам рода забрали на воспитание их дочерей Аишу и Росу.
     
     Как единственный кормилец своей семьи Игорь не должен был идти на эту войну. Более того закон рода запрещал это. Конечно, род не даст умереть семьи с голода. Но и не более того. Сиротам в Оленичах обычно светила судьба надсмоторщиков за рабами или писарями в совете старейшин. Это не считалось в роду чем-то предосудительным или недостойным, но не сулило ни достатка, ни почёта.
     
     Но Чёрный год принёс страшный урон Оленичам. И впервые, на призывную грамоту князя, род не смог выставить требуемую дружину, сотню воинов с лошадьми, амуницией и провиантом.
     
     Для какого-нибудь захудалого городишки это может и не было никаким горем. Нет солдат, так плати великокняжеский ратный налог и дело с концом. Но это могло подорвать авторитет Оленича в глазах Киевского князя. А так и до потери тысяцкого недалеко. И, прощай сбор княжьего оброка и сопутствующие тому привилегии для Оленича. Ох, и крепко же задумались старейшины. Ох, и крепко. .
     
     Нет, мужчины, конечно, были. Но после Чёрного года многие из них, кто без руки, кто без ноги, кто крепко израненный или обожженный, уже не могли идти ратовать за князя.
     
     Мать заплакала, когда Игорь решился идти вместе с Косолапым Лютом под руку великокняжескому тысяцкому Микуле, но как всегда тихая, робкая и послушная чужой воле, не смела ни спорить, ни возражать, а только просить. Но когда мольбы ничего не дали, она заплакала. Но Игорь был полон решимости пойти в это поход. Нужно поправить дела семьи. Иного выхода он не видел. Чёрный год крепко по ним ударил, впрочем, как и по многим из оленичей.
     
     Из двух зол выбирают меньшее. Старейшины разрешили Игорю идти на войну. Но сотник Лют получил строгий наказ беречь парня и держать его подальше от сечи.
     
     И сейчас сотник Лют снова крякнул, разглядывая рану Игоря и, думая о том, что не сносить бы ему самому головы сложи Игорь в сегодняшней сече голову. Старейшины Оленича очень не любили, когда их наказы не выполнялись.
     
     Полон взяли богатый. Поганые седмицу назад пограбили на порогах Дона византийский большой караван. И тысяцкий Микула, почуяв щедрую добычу, ринулся рыскать по степи, словно охотничий пёс, рассыпав во все концы десятки дозоров. Было время уж думал, что упустил басурман, но вот тут-то Игорю и улыбнулась удача, напал на верный след в Великой Степи.
     
     И без того уже долгих четыре месяца войско Микулы несло дозор на берегах Дона, охраняя караванные пути и присматривая за Степью. Мелких разбойничьих шаек половцев, рыскающих в жажде наживы по окраинам Руси, были сотни. Игорь помнил сотни мелких сражений, засад, ночных атак и погонь. Поганых били не щадя и сами пощады не просили. Воины уже подустали, поистрепались, но теперь. . Сия добыча была сродни княжеской. А значит воины вернутся к семьям звеня золотой монетой. И это радовало всех без исключения воинов разношёрстого войска тысяцкого Микулы. Не каждый раз доводилось возвращаться с добычей из походов против поганых.
     
     ***
     
     Как-то, уже к осени на народном вече прилюдно один из старейшин сказал Игорю, что его отец гордился бы им, будь он жив. Игорь аж зарделся от гордости, под одобрительные кивки мужчин. Ну, ещё бы, ещё бы. Он многое смог сделать за эти полгода. Поднял из пепла на крепкие ноги хозяйство их семьи. Отстроил заново конюшню, скотный двор, амбары и погреба, птичник, взрастил урожай, поднял табун лошадок и стадо коров, взрастил поле ржи. У него в хозяйстве робило уже семь холопов. Это был достаток и процветание. Старейшины конечно же были довольны им.
     
     Была им довольна и мать. Впрочем, если бы её что-то не устраивало, она всё - равно бы и не сказала, да и виду бы не подала. Такой уж у неё был характер или воспитана отцом так. Оно, конечно, у оленичей женщины никогда не обладали никакими правами, ни на имущество, ни на свой голос, но даже для порядков Оленича мама была очень послушна и кротка.
     
     Красавица каких поискать, мастерица-кудесница на все руки, - вон каике платки или ковры ткёт, купцы готовы втридорога платить, в быту сколько помнил её Игорь мама была всегда такой, - тихой, скромной, послушной, если не сказать более покорной, беззащитной голубкой. Он в жизни не помнил, чтобы она голос на него когда-нибудь подняла, даже если доводилось ему и чересчур уж нашкодничать. Нет, мама, умела быть только ласковой и нежной.
     
     Так точно она безропотно приняла после смерти отца старшинство Игоря, и ни разу не посмела ему наперечить или не послушаться. Она могла только посоветовать, но если Игорь не внимал её советам, тут же беспрекословно исполняла всё так, как он укажет.
     
     Конечно же, очень скоро Игорь привык к такой почти рабской покорности. Сначала из его голоса потихоньку исчезли просительные нотки, когда он обращался к матери, потом всё чаще эти нотки принимали уже только приказные наклонения. Но мама снова и не думала возражать. Игорь сам бывало ловил себя на том, что разговаривает с матерью уже почти, как со служанкой, осекался, но в круговерти дел быстро снова забывал.


Страницы: [ 1 ] [ 2 ]

Читать из этой серии:

Читать также: